По лунному свету блуждаю посвистывая,
Но только оглядываться мы не должны.
Идет…
Идет…
Идет вслед за мной
Вышиной в десять сажень добрейший князь -
Князь тишины.
Добрейший князь – Князь тишины.
Наутилус Помпилиус, «Князь тишины».

I

Темно и тихо, словно в пустоте. Только голос на грани, на самом горизонте восприятия шепчет, утешает и открывает тайны. Вдалеке бегают искры, похоже на блики в воде или на разбившийся свет погибшей звезды. Голос идет оттуда. Он звучит словно песня, словно акапельное признание в любви. Я подслушиваю, мне стыдно и противно за самого себя, но ничего не могу поделать. Мне хочется быть здесь, хочется шаг за шагом подкрадываться ближе.

Чьи-то руки вытаскивают меня из сна. Свет режет глаза, кружится голова. Кто-то вновь трясет меня за плечи. Голова  отзывается приступом мигрени. Холодно. Некоторое время я пытаюсь справиться с пульсирующим перед глазами туманом. Единственная мысль дрожит в голове – «Что-то случилось. Что-то плохое».

Наконец возвращается зрение, и я вижу совершенно незнакомого человека. Он стар, на правой стороне лица – похожий на отпечаток ботинка слой пыли. Из-под всклокоченной шапки торчат седые волосы. В их свалявшихся комках застряли каменные крошки. Такая же отвратная борода прячется под воротником дутой куртки. Он трясет меня за плечи. В меня словно выстреливают из пушки сырым мерзким запахом. Я отталкиваю старика и пячусь от этого смрада, пока не ударяюсь об стену. Вокруг разбросаны вещи, в углу свалены картонные коробки, под потолком на перевязанной изолентой электрической жиле мерцает голая лампа. Я не в квартире – в сырых казематах.

Со спины сползает колючая тряпка. На мне совсем нет одежды. Я открываю рот, может, чтобы крикнуть, может, чтобы спросить: «что происходит?» или «где я?». Во рту вспыхивает боль и чудовищной агонией стекает в горло. Я кашляю, рефлекторно прижимаю руки к губам, и в ладони летят горячие брызги. Я сплевываю на пол кровью. Челюсть сводит судорога, зубы больно упираются друг в друга, а за ними – неестественная пустота, словно кляп из ваты, пропитанный болью.

Старик подскакивает ко мне с куском картона. Сует его прямо под нос. Сквозь слезы, я замечаю надпись. «Не переставай думать!»

Что? Я теряюсь в надписи, теряюсь в вопросах. Где я и что это за старик? Почему он пишет на каком-то обрывке? Глухонемой? И тут я понимаю, что ничего не слышу. Абсолютно ничего. Даже собственного дыхания и кашля.

Мысли кончились. Я провалился в яму, в ту самую пустоту, из которой меня выдернул старик. Вновь задрожал вдали огонь, зазвучал голос. Темнота обступила со всех сторон. Я прижался к земле, к белому пятну света, которое становилось все меньше, словно светорежиссер приглушал прожектора. Свет бледнел, терял живость, становился безжизненным и холодным – лунным.

Опять толчок в плечо. Дрожь электрической лампы обжигает сетчатку. Веки тут же смыкаются. Темнота становится материальной и песком режет глаза под веками. В голове пустота. Череп сейчас раскрошится под давлением.

Что происходит? – Я чувствую опору под собой.

Где я? – Становится ощутимо легче.

Получается открыть глаза. Перед лицом все та же надпись «Не переставай думать!». О чем думать? Вопросы, вопросы… Как это ни странно, но от них становится легче.

Я спрашиваю себя обо всем, что вижу, лишь бы забить голову мыслями. Отгородится от голоса и огня. Кто этот старик? Как я здесь оказался? Что происходит? Почему так больно?

В руке что-то твердое и тонкое. Старик вложил мне в ладонь карандаш, и теперь настойчиво ударяет куском картонки по плечу. Я не сразу понимаю, какой рукой удобней писать. Неуверенно беру карандаш то в правую то в левую, наконец, прижимаю картон к полу левой рукой. Спросить о самом главном. Наспех царапаю «Что происходит?». Старик забирает карандаш и пишет: «Все будет хорошо!». Я ударяю пальцем в свою надпись. Он смотрит на меня, потом устало пишет «Долго объяснять». Я пытаюсь заорать на него, но тут же содрогаюсь от новой боли. Прижимаю руку к челюсти, а второй ударяю в свою надпись. Старик будто ждет, что я передумаю. Я еще раз ударяю в надпись. Он переворачивает картон, пишет.

Я пытаюсь читать, но тишина в голове все время сбивает. Голос, что говорит вдалеке, отвлекает от перевернутых вверх-ногами букв. И только когда старик останавливается и отдает картонку, я читаю: «С тобой говорил Князь Тишины».

Старик смотрит мимо меня, на секунду мне кажется, что он умер. Он не моргает, не глотает, я не вижу, чтобы куртка на груди раздувалась от вдохов. Только мерцание лампочки и пульсирующая боль во рту не дают времени остановиться. Я хочу взять у старика карандаш, но он отстраняется вытянутой рукой. После, несколько раз подчеркивает свое «Все будет в порядке!», дописывает мелким подчерком «Главное» и чертит стрелку к «Не переставай думать!».

Думать. Думать. Нет мыслей – одни вопросы. И тут всплывает он. Самый главный. Старик не отдает карандаш. Тогда я сгребаю ладонями пыль на полу и вывожу пальцем: «КТО Я???»

II

Даже в преддверии новогодних праздников люди не становятся добрей. Может к родственникам – да, но не к таким как мы – точно. Хотя мне все это кажется простым маскарадом. Притвориться чуть лучше чем есть, показаться заботливым. Вспомнить о тех, на кого плевал весь год. Или я просто разучился чувствовать добро.

Сидя с протянутой рукой, особо не задумываешься о праздниках. Такие же дни, как и остальные, разве что чуть больше денег на дне шапки, спасибо вам, притворщики, за то, что пытаетесь загладить свои грехи. И еще становится больше тех, кто прощается с этим миром. Одних смерть находит в сонном дурмане под холодной шубой свежего снега, других – на дорожном катке среди разбитых машин, третьих учит вязать «узлы милосердия» из бельевой веревки, а в это время жизнь продолжает гореть огнями витрин и раздавать красочные листовки в оживленной толпе. Скидки. Везде скидки. Но никто не продаст вам новую жизнь.

За стеклом супермаркета загораются и гаснут гирлянды. Может быть, играет музыка. Я не слышу. Я сижу у парадного входа. В руке – шапка, на шее табличка – «Глухонемой». С этой надписью мне не приходится тупо улыбаться и кивать, когда прохожий останавливается, чтобы сказать пару слов. Хотя это бывает забавным. Они говорят,  а я заполняю их речь мыслями: «Я – мудак» или «Отвалите мне пару котлеток. Они же у вас горячие?». И, если движения их губ совпадают с моими мыслями, получается действительно весело. И тогда я смеюсь по-настоящему, и они смеются со мной. До тех пор, пока не замечают красную пустоту там, где должен быть мой язык.

Люди проходят мимо. Взгляд или опущен под ноги, или устремлен далеко вперед, такой стеклянный, полный искусственной задумчивости. У всех дела, суета сует. Им омерзителен мой вид. Я знаю, что виновен. Это я порчу им праздник, это я убиваю «дух» надежды и «запах» перемен. Это я напоминаю им, что все могло быть иначе.

Как быстро самобичевание стало единственным чувством. Прошло чуть больше трех месяцев, а скудная шкура бомжа, кажется, навечно прилипла ко мне. Да я и не пытаюсь что-то изменить. За спиной пустота, и мне проще отдаться фатализму, чем обдумывать решения проблем, ведь я не помню чем жил раньше.

Зато я научился думать. Нет, не мыслить, я далеко не философ. Просто думать. Так, чтобы поток мыслей не прекращался ни на секунду. Это сводит с ума, но иначе я теряюсь. Если я перестану думать – я растворюсь в его голосе, растворюсь в тишине и мертвом свете. Я умру. А мне, не смотря ни на что, все еще хочется жить.

Я думаю о простых вещах. О том, сколько еще не хватает на еду. О том, сколько пальцев скрестил на руке, и какой из них лежит выше. Думаю о снеге, которого почти нет. Думаю о его вкусе, и почему в детстве он мне нравился.

Вдруг идущие мимо вздрагивают. Кто-то пригибается. Начинается неразбериха. Большинство смотрит на меня, некоторые – на мальчишек. Маленькие засранцы  смеются и тычут в меня пальцем. В руке одного зажаты черные цилиндры. Петарды. Я ощупываю капюшон. Он горячий. На пальцах остается сажа. Догнать бы вас, да надавать по морде как взрослым. Но не с моей хромой ногой тягаться в скорости с подростками.

Откуда эта злость? Мне кажется, я не был таким в детстве.

У меня осталось мало воспоминаний. Помню свою комнату. Темно. Свет льется из окна и из тонкой щели под дверью. За ней громко разговаривают. Звенят бокалы, смех. Я лежу в кровати, но мне не спится. Я слишком возбужден. Пусть я и не вижу часов, но точно знаю, что перевалило за полночь. Хлопки шампанского, песни в хрипатом телевизоре. А мне приказано спать.

Я поднимаюсь и подхожу к окну. За тюлевой занавеской накрывает мир темнотой высокая стена леса. Из распахнутой форточки в комнату вползает холодный воздух. Белые хлопья летят прямо в лицо. Я снимаю с оконной рамы горсть снега и кладу в рот. Мое угощение тает и становится веселей, ведь я приобщился к празднику.  С неба смотрит луна, она то исчезает, то появляется вновь.

~ Мы подружимся, ~ подмигивая, говорит она.

Я не удивляюсь. У меня полно друзей, но все они говорят лишь тогда, когда замолкаю я. Они ждут тишины.

~ У меня есть сын,  ~ продолжает луна. ~ Вы могли бы дружить.

Она говорит, что поможет найти его, когда я решусь, а пока предлагает еще снега. Это подарок, в нем таится ее душа.

Это воспоминание вполне может оказаться странным сном, который просто оказался не на той полке в голове. Но почему тогда я не могу смотреть на луну. Как нельзя смотреть в глаза близкому человеку, которому перестал доверять.

Я задумался и потому вздрагиваю, когда кто-то берет меня за локоть. Их двое. Оба в форме.

III

«Петр» читаю я.

«Почему ты раньше не сказал?»

На вопросительном знаке грифель прорывает бумагу и ломается. Старик достает раскладной нож, забирает карандаш. Чернила в ручках мерзнут на морозе, поэтому мы пользуемся карандашом.

Лезвие срезает стружку. Я слежу за его руками. Как просто у него получается. В его движениях чувствуются уверенность и легкость. Он словно пропитан силой, и нет в нем той обреченной усталости, что приходит с возрастом. Вот уж кто точно не полезет в петлю, как бы туго не пришлось.

«Это же просто имя», пишет он.

Школьная тонкая тетрадь исписана вдоль и поперек в буквальном смысле. В ней полно советов, ворох ответов на вопрос как жить теперь – без имени, без дома, без языка и слуха. В ней много о жизни моего спасителя. О той, что была до, и о той, что есть сейчас. Я не помню своего прошлого, но знаю прошлое Петра. Мне до сих пор непонятно, почему умные, образованные люди оказываются на улице. Он помог мне выжить, помог не опустить до уровня тех отбросов, что засыпают пьяными в своем же дерьме. Да, у нас нет дома, нет работы, но все еще осталось достоинство. Хотя и оно постепенно стирается. Засаливается под грязью.

Сколько бы я ни думал о справедливости, я не могу найти ответа. Вот и в тетради нет ни слова о том, что меня действительно интересует.
«Расскажи мне о нем»
Петр настораживается. Пишет:
«Я мало знаю».
«Кто он?»
«Князь Тишины»
«И все?»

Старик пожимает плечами. В подвале холодно. Мы сидим под разводкой центрального отопления. Старик недавно снял термоизоляцию и теперь греет руки об трубы.

«Почему его так зовут? Кто это придумал?», пишу я.

Он шевелит губами. Что-то говорит, скорее всего, ругается. Старик раздражен, он берет тетрадь, быстро пишет, потом закрывает и отдает мне.

«Ты сам его так назвал. До этого у него не было имени».

Я ничего не понимаю, а Петр греет руки и смотрит в темный угол. Нет, там ничего нет. Он просто не хочет говорить, а когда он не хочет говорить – он прячет глаза.

«Объясни», пишу я.

«Я хочу все исправить», отвечает Петр и ломает пальцем грифель, давая понять, что разговор окончен.

Я вырываю страницу, сую ему под нос. Старик поднимает голову. По выражению лица я понимаю, что сейчас его прорвет, я жду, что он вот-вот закричит. Все равно, это лишь движения губ, не более. Но Петр просто достает нож. Начинает точить карандаш, видно обдумывает с чего начать. Он пишет долго, часто останавливаясь. Наконец передает мне тетрадь.

«В нашем городе есть место, куда никто не ходит. Это заброшенные дома на улице Чимде. Площадка – под снос. Власти тянут. И вряд ли это произойдет. Бездомные там не селятся. Там уже живет что-то. Ты назвал это Князем Тишины. Так не опишешь. Да если и не помнишь – тем лучше. Из наших туда идут те, кто устал жить. Он забирает жизни. Говорят, никто не мучается, может врут. С тобой все по-другому было.

Я следил за тобой на остановке. Ты хромал. Мне тогда совсем туго было. Первый раз в жизни своровал, выхватил кошелек у тебя из рук. Ты погнался. Орал что убьешь. Долго бежал. А меня никто не останавливал. Я испугался, завел тебя туда. Сам спрятался за мусоркой, а ты дальше в переулок забежал. Я только крики слышал. Остолбенел. А когда бежать решился, он тебя голого на руках вынес. Вечер уже, почти не видно ничего. Он стоит будто памятник, вроде и не огромный, а неба за ним не видно, только луна голову обрамляет. Опустил тебя к моим ногам, а ты лежишь и шепчешь. Про князя тишины. Вот я и подумал, что ты это его так назвал… А тишина там и вправду мертвая всегда.

Это из-за меня ты такой…

Ты все шептал, шептал что-то, а он склонился, укрыл своей тенью, и ты смолк. Я так испугался, что дышать перестал. Наверное, поэтому он меня и не тронул, что я не шумел я совсем…

Нет, это не все. Дальше еще половина страницы. Но меня хватают за руки, или это я хватаю и пытаюсь побороть кого-то. Не знаю. Ничего не соображаю. В голове, в мыслях – одна ярость. Руки на шее мешают дышать. В глазах темнеет. Я пытаюсь вспомнить, о чем только что прочитал. Что-то о тех, кто выжил и о голосах в голове и как с этим бороться. Нет, ничего не выходит. Вдруг становится легче. Я снова дышу и снова вижу. Но почему я так зол? Откуда столько крови на руках? И почему голос из света так громко смеется?

IV

За ближайшим углом я получаю свой первый пинок. Шапка выскальзывает из рук, падает в снег. Собранные гроши уносит ветер. Беда в том, что я не понимаю, что от меня хотят. Я вижу лишь неприязнь на их лицах. Я пытаюсь отстраниться, отскочить в сторону, но вместо этого падаю в снег. Табличка на груди, переворачивается и смотрит надписью в небо. И я сам впервые за долгое время смотрю вверх.

Меня накрывает чувство дежавю, а вместе с ним  – эйфория.  По телу проходит трепетная дрожь, я перестаю думать, чтобы сильнее отдаться этому чувству, но картинка ломается. Я понимаю, что силуэт под луной – обычный человек. Милиционер словно поймал мое замешательство, он выглядит растерянным. Что-то произносит, спрашивает самого себя. Одно слово. Я показываю табличку и достаю из кармана карандаш и мятую тетрадь. Руки дрожат. Мне нужно понять что происходит. На обычный поход в опорный пункт это не похоже.

Милиционер пишет, на всю страницу «Олег, ты?»

Я? Я – Олег?

Он знает меня?

Его напарник недовольно что-то спрашивает. Первый пытается объяснить, но этому, кажется, все равно. Он берет тетрадь и собирается писать. Он замирает, всматривается в какие-то капли на белом листе. Похоже на кровь, но откуда ей взяться на моей тетради. Он выцарапывает свой приказ, ломает и отбрасывает карандаш.

«ВЫВОРАЧИВАЙ КАРМАНЫ!»

Карманы? Зачем? Там нет ничего кроме зажигалки и ножа.

V

Я снова в детстве. В последнем воспоминании. Я выбрался из окна. Провалился в снег. Луна смеется. Она говорит, что я глуп и что, куда бы я ни пошел, там меня никто не ждет. А я все еще верю – у меня есть друзья. Я помню мальчика и девочку, они брат и сестра. Но не помню имен. Их отец возит нас в школу на своей машине. Школа далеко от деревни, мы проводили там слишком мало времени, чтобы впустить в наш кружок кого-то еще.

Я бреду по снегу, проваливаясь в сугробах. Я знаю, мои друзья не спят. Не должны спать. Я постучусь в окно, они выйдут, и у нас будет свой Новый Год.

~ Дурачок, ты никому не нужен кроме меня. Но раз ты так решил, ступай, убедись сам. Я даже покажу тебе дорогу.

Луна не врет. Под ногами разливается свет, и ведет меня через всю деревню, прямо к дому друзей. В доме – тишина. Такая же, как в моей комнате. Привычная и сонная. Я перелажу через забор. Во дворе снега меньше, идти здесь легко. Я пробираюсь мимо гаража. Стучусь в окно детской. Луна обиженно прячется за тучи. Но она мне больше не нужна. Я там – где меня ждут настоящие друзья. Я стучусь снова. Тишина взрывается криками и визгом. Мне страшно, я мчусь прочь. Я бегу не различая дороги.

- Прости, прости… – шепчу я луне.

Она прощает, но слишком поздно. Под ногой щелкает железо, и в кость впиваются холодные зубы. Распахивается дверь. Я пытаюсь развести створки капкана, но сил не хватает, и боль слишком сильна, чтобы двигаться. Ладони примерзли к стальным челюстям.

- Ну что, сука, – кричит мужчина на пороге, – я научу тебя воровать!

Он вскидывает ружье.

- Господи, – произносит он, а потом его лицо становится таким похожим на лицо милиционера, что узнал меня сегодня, только сегодняшний порядком старше.

VI

- Выворачивай карманы, – орет человек в форме. То есть я думаю, что он орет именно это.

Мне кажется, он убьет меня, и друг из призрачного детства не сможет помешать. Они что-то обсуждают, и их лица озаряет решимость. Я понимаю – я больше не человек. Я – зверь. Я – тот, на кого ставят капканы.
Бежать. Бежать. Если бы я только смог.

~ Я помогу, ~ говорит луна.

- Нет, я не верю. Ты не помогла мне тогда. Не сможешь и сейчас.

~ Я могу.

- Но моя нога.

~ Ты все такой же глупый, как и был. Держишь дальше от моего света и беги. Ты ведь знаешь куда.

- Знаю.

~ Он всегда ждет тебя.

Я шагаю в темноту, и бегу вдоль стены. Милиционеры поскальзываются на ровном месте, под ними водоворотом кружится лунный свет. Я больше не оглядываюсь. Я бегу. Во тьме. В тишине. В своем мире. Подгоняемый страхом и болью, подбадриваемый его голосом.

Я больше не думаю. Я лечу на его зов. Он помогает мне выбирать повороты, помогает не попасть под несущиеся машины, расталкивает и вминает их друг в друга. Он срывает с карнизов сосульки и сшибает стоящих на моем пути людей. Все для меня. Все ради братства, ради любви и верности. Ради всего, что я, наконец, готов принять.

Я в переулке. На ходу снимаю одежду. Здесь она не нужна. Здесь не будет места холоду. Я вспоминаю твой голос. Ласковый голос, который избавил меня от мирского шума. Я помню нежное прикосновение твоих пальцев, когда ты лишал меня языка. Тогда я был не готов. Я все еще хотел найти любовь и дружбу в мире живых.

Меня встречают духи. В лунном свете их протянутые руки кажутся шелковыми шарфами на ветру. Они ласкают, отрывают от земли и несут к твоим огромным теплым рукам. Мои братья. Вы ждали меня и я пришел.

Дети луны. Мы тосковали в тишине, вслушивались в пустоту. Оскверняли ее мыслями, вместо того чтобы отдаться тому, кто всегда ждал. Тому, чьи объятья всегда открыты.

Ты обнимаешь меня. Мне немного больно и тесно, словно котенку в руках полного умиления мальчишки. Я вступаю в твой мир. Мир полный доброты, верности и справедливости. В мир, где не нужны мысли. В мир, где ты позаботишься обо мне.

Ты мой владыка.

Ты мой Князь.

Князь Тишины.

© Сергей Непрозванов
Ноябрь – Декабрь, 2009г.

Другие произведения Сергея Непрозванова, опубликованные на «Библиотеке Ужасов»:
- «Кукушка»
- «Человек без сердца»

© БИБЛИОТЕКА УЖАСОВ
E-mail: Libra

На 30-ой годовщине «Противостояния» популярный автор признается в том, что ему часто не дают покоя мысли о религии и сегодняшней политике.

Прошло 30 лет с публикации «Противостояния». Как Вы сами говорили в «Пляске смерти», книга была написана «в беспокойный период для всего мира, и Америки в частности».  Сейчас мир нестабилен снова. У Вас не возникает желания написать новый апокалипсический роман?

Уже написал. Я закончил одну длинную книгу – «Under the Dome» («Под куполом»). Она не имеет отношения к глобальному концу света, но это очень объемное повествование, и затрагивает  много проблем, описанных в «Противостоянии», только более аллегорическим способом.

Во время работы над этой книгой, Вы думали о «Противостоянии»?

В действительности – нет, контекст отличается от «Противостояния», не хочу сейчас вдаваться в подробности, потому что рукопись будет правиться, переписываться и прочее. Но вы правы – они, безусловно, похожи. Я только что закончил читать книгу «Nixonland»*, меня неприятно поразили параллели, которые я заметил в избирательных кампаниях президента Никсона и несостоявшегося президента МакКейна. Оба делают все, чтобы казаться человеком из народа, но на самом деле все это продуманные ходы, у каждого есть вице-президент по имени Joe Six-Pack*. Параллели можно продолжать и продолжать: непопулярные военные компании, экономические проблемы, энергетический кризис. Все что мы делаем, к нам возвращается. В «Противостоянии» говорится как раз об этом. Жизнь как колесо, рано или поздно мы возвращаемся назад, и начинаем новый цикл.

Как Вы думаете, американцы стали более обреченными в своих размышлениях за прошедшие 30 лет?

Это свойственно американцам. У нас столько благ и возможностей, что мы живем в постоянном страхе все это потерять.

На мой взгляд, «Противостояние» – пророческая книга. Угроза появления мирового вируса сейчас кажется более реальной, чем в 1978. Страх перед терроризмом, религиозными сектами, состоянием окружающей среды, увлечённость демократическими принципами – все это есть в книге. Вы говорили, что «Противостояние» – во многом продукт своего времени, но не казалось ли Вам тогда, что Вы приподнимаете завес в будущее?

Никогда не знаешь наверняка, как долго займет процесс написания книги, как долго затронутые в ней  проблемы будут актуальны. Например, мне всегда хотелось вернуться к «Воспламеняющей взглядом», написанной приблизительно в одно время с «Противостоянием», и посмотреть, какой она окажется. В некоторых моих книгах есть элемент предвидения.  «Бегущий человек» заканчивается тем, как парень разбивает угнанный реактивный лайнер о небоскреб. И первое, о чем я подумал после событий 11 сентября: «Боже мой, кто-то сделал это на самом деле». Если бы я писал «Противостояние» сегодня, было бы неплохим ходом выпустить вирус с помощью террористов-смертников. Это мог быть финальный акт терроризма, вместо несчастного случая, описанного в книге. В то время нас всех часто посещали мысли о вероятности катастроф, после аварий в Чернобыле, на «Три-Майл Айленд»*, и прочих.

В «Противостоянии» политический аспект всегда был на поверхности. Чума сделала свое дело и ушла, и общество нуждалось в преобразовании. Действительно ли Вы задумывали политический роман?

Да, пожалуй. Я всегда был политическим романистом, это всегда интересовало меня. «Воспламеняющая взглядом» – политический роман, «Мертвая зона» – тоже. В «Мертвой зоне» есть эпизод, в котором Джонни Смит видит Грэга Стилсона в будущем, развязывающем ядерную войну. В моем окружении ходит своего рода шутка – когда по телевизору показывают Сару Пэйлин*, мы говорим : «Это Грэг Стилсон в женском обличие».

Как Вы оцениваете свое влияние в целом? Трудно представить кого-либо еще, кто оказывал бы такое устойчивое влияние на современную американскую массовую культуру.

Отчасти это лишь хронологическая случайность. Я дитя – хм, уже немолодое дитя – демографического взрыва. Я родился в 1947. И – да – скоро меня можно будет  уже назвать стариком. Я первый из того поколения стал полноправным автором своих бестселлеров и таким образом присоединился к плеяде таких писателей как Ирвин Шоу, Джеймс Миченер и Герман Воук. Я писал свои книги, а еще ходил на демонстрации против войны во Въетнаме. Тогда я впервые почувствовал в себе что-то, что стало доминирующим в моем сознании в дальнейшем. Многие люди в то время обращали на меня внимание просто как на пишущего человека, который мог бы написать, например, о поп-музыке, которую они слушали.

В начале моей карьеры я находился под тщательным прицелом критиков. Меня ругали нещадно. Но я думаю, это как раз потому, что мои книги имели успех, и они чувствовали, что появилось что-то по-настоящему популярное. И это «что-то» отличалось от того, что они видели раньше. Их же привлекали исключительно известные имена. В каждом обзоре заявлялось, что мои произведения не могут претендовать на серьезность, что все они эфемерны, потому что он(я) рассказывает об Экседрине и об антифризе Preston и прочей ерунде. Только они не учитывали тот факт, что существует огромное поколение, буквально вскормленное телевидением.

Что Вы изучали, работая над «Противостоянием»?

Большую часть книги я написал в Колорадо, и в то время по всем местным телеканалам показывали репортажи о свалках химических отходов и химического оружия в Неваде.  Во время работы над книгой эти мысли все время вертелись в голове. Еще на это время пришелся пик религиозных проповедников, которые вещали по радио. И вот одной ночью я услышал такого парня, он бредил о том, что каждое поколение ожидает чума, я начал думать о том месте, где соединяется духовное и технологическое,  это и стало главной фабулой книги.

В предисловии к расширенному выпуску «Противостояния» Вы также назвали роман работой «темного Христианства». Что Вы подразумевали под этим?

Воспитанный в христианстве, я вырос с верой в существование Антихриста. Моя жена – примерный католик – сказала, что если отдаться вере смолоду, ты будешь принадлежать ей всегда. Это не совсем так. Большинство из нас, повзрослев, иначе интерпретируют  постулаты детства.  С годами жизнь оставляет на нас свои шрамы. Красивые или уродливые – правда в глазах смотрящего.

Я идеолог. Особенно мне интересна идея  Нового Завета как основного морального кодекса. Что, по сути, проповедовал Христос: умейте жить в мире со своим ближним, пожертвуйте всем и следуйте за мной. Таким образом, мы говорим в значительной степени о коммунизме или социализме, обо всех тех вещах, которые служат опорой и спасительным билетом прилежному христианину-республиканцу в Палате представителей*. Конечно, Христос никогда не призывал пожертвовать всем на Уолл Стрит, и там считают это упущением.

У меня была возможность использовать все это в «Противостоянии». Этакая попытка показать Богу, как он нам необходим здесь, на земле. Часто в коммерческих книгах используют имя Бога в спекулятивных целях, как своего рода криптонит, и этим все сказано.  Взять, например, Дракулу когда кто-то выбрасывает в его лицо распятие, тот отпрыгивает и пятится в свою нору. Это не религия, не вера, а всего лишь некий амулет. Мне хотелось сделать большее, показать, что это значит – быть сильнее самой большой беды, черпая силы из веры. А ведь это то, что делают многие из нас каждый день, возможно, не называя это Христианством. Я хотел об этом написать. Я хотел, чтобы это было дорогой к Богу.

Во всех Ваших произведениях просматривается, как подтекст, идея о существовании Бога. В частности, я говорю о рассказе «Аяна»*, входящем в Ваш новый сборник.

Сама идея о существовании Бога является мистикой.  Если он существует – это так удивительно, так необыкновенно и таинственно, что даже не хочется копать глубже, мы должны отнестись к этому серьезно. Понимаю, от чего отталкивается Билл Мэйер*, когда он говорит, что по сути мир сам себя уничтожает при помощи сказок о говорящих змеях и моряках, живущих внутри китов*. Мне симпатична эта точка зрения, в то же время нельзя не учитывать влияние космоса, и возникает вопрос – что появилось раньше. Джерри Дженкинс, Тим Лахай и Аль-Каида – это точно не от Бога, но что-то все-таки им помогало. Мы видим, что уклад вселенной взаимосвязан, так же как все, происходящее вокруг, вне всяких сомнений.

Еще одна мысль волновала меня с детства – понимание того, что Бог жесток, и это я особенно ясно раскрыл в «Безнадеге». Для себя я всегда отождествлял Матушку Абигейл с Моисеем*, который смог получить воду из скалы, но так и не вошел на землю обетованную из-за единого промаха, который Бог не смог ему простить, и это было жестоко. Я хотел показать на этом примере две вещи. Во-первых – для того, чтобы понять мифологию, нужно пройти долгий духовный жизненный путь. И, во-вторых, то, что мифы гораздо более приемлемы и дружелюбны для нас, нежели бог технологии, бог микрочипа или бог мобильного телефона.

В вашем новом сборнике рассказов большинство персонажей находятся перед лицом естественной смерти. Как поступить тому, кто постоянно напрямую сталкивается с понятием смертности благодаря специфике жанра и прекрасно понимает неизбежность конца, приближающегося с возрастом. Считаете ли Вы, что годы, проведенные за болезненным интересом к тематике смерти, подготовили вас к старости?

Возьмем историю «Аяна». На сюжет повлиял один случай. Я написал рассказ, когда готовил материал для сборника «Лучшие Американские короткие рассказы» (The Best American Short Stories)  для Хайди Питлор*. Одна из обсуждаемых нами тем – сколько же историй было написано людьми, столкнувшимися со старческой слабостью родителей и их смертельными заболеваниями, раком или чем-то подобным. Их лейтмотивом была забота над умирающими родителями. Когда я начал писать «Аяну» – историю о тех, кто исцеляется и о тех кто нет – я про себя решил, что следует поместить в рассказ стареющих, умирающих родителей. Так я и сделал.

Хочу задать персональный вопрос об апокалипсисе. Если бы Вам пришлось выбирать, какая катастрофа, на Ваш взгляд, сотрет человечество с лица земли в наше время, на что бы Вы поставили?

Безусловно ядерное оружие. Есть дни, когда я просто не могу поверить, что, черт возьми, уже более 50 лет прошло с тех пор, как одна из этих бомб была сброшена на живых людей. Этих бомб слишком много. Одну ликвидируют, а кто-то соберет бомбу из запчастей и запихнет в сумку, или подорвет ее в Бомбее, Нью-Йорке или Сан-Франциско.

Как в одной истории из Вашей новой книги – «Выпускной день», которая мне очень понравилась. Большинство американцев верят в ад и рай. У вас есть собственное видение загробной жизни, что вы ожидаете?

Я не уверен, что загробная жизнь существует. Если что-то и есть, то вот что я думаю. Я думаю что это – то, что вы себе представляете и хотите получить. Те террористы-смертники, если они действительно верят, что вознесутся в рай в компании 71 девственницы – да, тогда понятно, зачем они так рвутся в загробную жизнь. Это утверждение, базирующееся на идее, что часть вашего сознания запрограммирована на создание своего рода мечты, которая позволит вам легче покинуть этот мир.

Получается, наш выбор и есть то, во что мы действительно верим. Этого не избежать.

Да, это так, и это нужно понимать. Я воспринимаю мозг как огромную библиотеку: миллиарды и миллиарды книг, комнаты без номеров, но в самом дальнем конце всех этих комнат есть маленькая, малюсенькая коробочка, на которой написано «Открыть в случае крайней необходимости», потому что это путь наружу, и когда вы уходите, вы в достаточной степени получите то, чего ждали, потому что какой-то химикат в вашем мозге запрограммирован на то, чтобы исполнить вашу самую заветную мечту в конце пути. Если вы ждете Йог-Сотота, то он будет там, вместе с девятью сотнями слепых скрипачей и еще с чем угодно.

© Джон Маркс
Переводили интервью Knotter и Libra (не судите строго)

СНОСКИ
→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→

¹ Rick Perlstein «Nixonland» – документальная книга Рика Перлштейна «Земля Никсона: восхождение Президента и переломный период в Америке»»- о значении Ричарда Никсона, 37-го Президента Соединённых Штатов (1969—1974) в американской политике и об эпохе противоречивых 60-х.

² ам. сленг:
a)    Джо-шесть-банок – прозвище простого рабочего, имеющего обыкновение пропустить после работы упаковку пива;
b)    человек из рабочей среды; простой парень; человек с улицы;

³ Три-Майл Айленд (Three Mile Island – трёхмильный остров) — название места, в котором расположена атомная электростанция, на которой 28 марта 1979 года произошло частичное расплавление активной зоны ядерного реактора. Остров расположен на реке Саскуэханна, недалеко от Харрисберга (Пенсильвания, США). До Чернобыльской аварии, случившейся через семь лет, авария на АЭС «Три-Майл Айленд» считалась крупнейшей в истории мировой ядерной энергетики и до сих пор считается самой тяжёлой ядерной аварией в США.

⁴ Пэйлин, Сара – Губернатор штата Аляска. Член Республиканской партии, губернатор Аляски с 2006 года – первая женщина, занявшая этот пост. С 2003 по 2004 год была главой независимой комиссии по консервации нефтегазовых запасов на Аляске. В 1996-2002 годах была мэром небольшого города на Аляске – Василлы. Была выдвинута Джоном Маккейном в качестве кандидата на пост вице-президента от Республиканской партии на выборах президента США 2008 года, однако победу на них одержал кандидат от Демократической партии Барак Обама.

⁵ Палата представителей: Палата Конгресса США [Congress, U.S.], членами которой являются 435 конгрессменов, избираемые сроком на два года каждый четный год.

⁶ «Аяна» – рассказ Стивена Кинга, входящий в сборник «Сразу после заката» (Just After Sunset, 2008).
Человек подробно рассказывает о том, как его отец боролся с раком поджелудочной железы в 1982 году, кульминацией чему послужило вмешательство семилетней девочки Аяны. После поцелуя божественного дитя, буквально находясь на краю жизни и смерти, Док Джентри чудесным образом исцеляется. Чудеса начинаются и в жизни главного героя. Далее он описывает человека, который является за ним в последующие за этим десятилетия, и приводит его к тем, кто нуждается в чудотворной помощи.

⁷ Телеведущий Билл Мэйер (Bill Maher), вел передачу «Политически некорректно» на ABC.

⁸ В Ветхом Завете кит – символ Ионы. Быть проглоченным китом – означает войти во тьму смерти; появление из чрева кита после традиционного периода в три дня лунного затмения означает появление из пещеры инициации в новую жизнь, воскрешение. В христианстве кит символизирует дьявола. Челюсти его – врата ада, а желудок – сам ад.

⁹ Моисей (библ.) - пророк и вождь израильского народа; вывел евреев из египетского рабства и дал ему Закон (Mosaic law).

¹⁰ Хайди Питлор (Heidi Pitlor) - главный редактор ежегодного альманаха «The Best American Short Stories» за 2007 и 2008 г.г.

© 2009 – БИБЛИОТЕКА УЖАСОВ

Оригинал тут: http://www.salon.com/books/int/2008/10/23/stephen_king/index.html

Жил когда-то недалеко от города Н Человек без сердца. Лицо его и грудь были изуродованы огнем. Застывшая маска обожженной кожи скрывала чувства, а кривые бордовые шрамы, испещрявшие грудь, походили на следы от когтей. Вот и стали поговаривать люди, мол, человек этот продал сердце дьяволу в обмен на благополучие. А Человек без сердца будто и не смущался своего уродства. Коротко стригся, так что ни один волосок не прикрывал вздувшийся пузырями лоб, да носил нараспашку сорочки, открывая солнцу рассеченный надвое левый сосок.

Человек без сердца любил прогуливаться по залитому солнечной благодатью городу. В своем безобразном виде вышагивал он по набережной, запуская гладкие горячие камушки в небесно-чистое озеро, а по окончании прогулки непременно омывал застывшее лицо да пил прохладную воду из небольшого фонтанчика скромно приютившегося под навесом цветочного магазина. И может не стали бы горожане терпеть Человека без сердца, кабы не та самая лавка.

Каждое утро, едва солнце поднималось над окружившим городок лесом, звенел серебряный колокольчик над дверью с витиеватым тюльпаном вместо ручки и прохладные ароматы бархатистых растений расползались по округе сладким туманом. Цветы в лавке всегда были свежи и прекрасны. Чем-то они неуловимо напоминали пресытившихся материнским молоком младенцев, уснувших в уютной колыбели глиняных горшков. И не было в городе другого такого места, где любому горожанину было бы столь же уютно и славно как здесь. Человек без сердца всегда сам стоял за прилавком, и в окружении прекрасных растений его увечья уже не так бросались в глаза.

Вокруг таких людей всегда собираются слухи. Человек без сердца не стал исключением. О нем говорили многое. По большей части слова эти были так же неприятны, как и облик цветочника. Самая грязная и отвратительная история рассказывала об оранжерее Человека без сердца. Уже и неизвестно, кто посеял саженцы этой истории, только ходила средь людей молва о божественной красоте огромного сада, что скрывался в утробе мрачного поместья. Раз в году Человек без сердца приносил на продажу цветы из оранжереи. И ни один горожанин в чьем сердце жила любовь не мог равнодушно смотреть на великолепие свежесрезанных растений. Их красота по силе своей могла сравниться разве что с уродством садовника. В этот редкий день город утопал в ароматах и благовониях. Мужчины дарили букеты возлюбленным, сыновья радовали матерей, а отцы чтили память своих отцов черными розами. Весь город жил нежностью и заботой.

Желание горожан радовать близких сделало Человека без сердца самым богатым и влиятельным представителем города. Часто люди обращались к нему за займом. Приходили все: будь то фермер или проигравшийся аристократ. Он никому не отказывал, лишь выводил чернилами инициалы должника в кожаном блокноте с золотым лотосом на обложке.

Это были те времена, когда поговорка «Береги платье снову, а честь – смолоду» еще жила на устах. В те времена долги принято было отдавать. Одни возвращали деньги, таковых были единицы. Другие стучали каблуками, болтаясь в петле – этих было уже больше. А третьи, коих было большинство, шли в работники к Человеку без сердца. Мужчины и женщины исчезали навек за воротами мрачного особняка. Никто не знал, чем они занимались в доме и что приключалось с отработавшими долг. Поговаривали, что Человек без сердца обваривал мужчин кипящей смолой, а женщин насиловал в той самой оранжерее, где среди цветущего сада стояла постель с периной, набитой шипами и гниющим перецветом. Те, кто умом был покрепче да холоднее, утверждали, что бывшие должники бежали от позора в другие города.

Так или иначе, но шел год за годом, а одинокий особняк все глотал и глотал отчаявшихся горожан. С каждым днем черный дом толстел, обзаводился все новыми и новыми пристройками. Не менял привычек и Человек без сердца. Все так же прогуливался он по набережной да торговал цветами. Словом, город Н жил маленькой тайной жизнью, занятый сезонной рутиной и обыденной тишиной главных улиц. Городок медленно плыл по тихой реке прямиком к берегам забвения, пока одним летом не наткнулся на подводный камень, всколыхнувший засыпающих горожан.

Камнем этим стала цветущая дама, что прибыла в город, как казалось, прямо с небес. Она была красива. Настолько красива, что люди боялись подходить к ней. Никто не хотел чувствовать собственную ущербность рядом с ней. И только одному человеку в городе хватило смелости завести с дамой знакомство. Этому человеку больше нечего было терять, к тому же в руках у него был букет из лучших цветов. С ужасом смотрели горожане, как дама принимает букет от Человека без сердца. С отвращением люди следили из-за прикрытых ставней как бродят они вдоль набережной.

Хозяйка постоялого двора, в котором оказала честь остановиться незнакомка, рассказала гостье все, что знала о Человеке без сердца. Кто только не пытался образумить странницу, а незнакомка видела лишь страх и отчаяние в глазах людей, и еще ближе становилась к Человеку без сердца. Никто не мог понять, что двигало ею, что заставляло незнакомку проводить время со столь безобразным собеседником. Какая сила помогала ей держать изуродованную узловатую руку в своей гладкой ладони?

Вокруг незнакомки сгущался страх и трепет. Прошло немного времени и о ней самой стали говорить шепотом. О свадьбе горожане болтали на удивление мало. Сама мысль о союзе двух столь разных существ казалась невообразимым извращением и глумлением над человеческой природой. На незнакомку больше не смотрели разинув рты. Люди избегали встречаться с ней взглядом. На рынке горожане наталкивались друг на друга, но обходили женщину стороной. Всем стало легче, когда незнакомка исчезла за дверями особняка.

Долгое время не видели ее с тех пор. Когда в одно утро она вдруг появилась за прилавком цветочного магазина. Сколько пьяных голов надорвали глотки, споря о том, что приключилось с незнакомкой за это время, но только она сама знала, какие скелеты хранятся в старом доме.

В тот день, когда Человек без сердца ввел ее в свой дом, она не чувствовала страха. Она не испугалась, когда тяжелая дверь, хлопнув железом, закрылась у нее за спиной. Пожилой мужчина принял верхнюю одежду и Человек без сердца поблагодарил старика, назвав по имени. Как смогла убедиться женщина, супруг в высшей степени уважительно относился к домочадцам. Слугами их не смог бы назвать никто, кто хоть чуточку бы прочувствовал тот дух единения, в котором люди жили в особняке. Старый дом находил работу каждому. Кто-то убирал комнаты, кто-то готовил еду. А кто-то выращивал цветы.

Человек без сердца ни о чем не просил, но в первую ночь супруга пришла, чтобы разделить ложе. Женщина лишь задула свечи. А утром Человек без сердца показал ей дом. Кухни, подвалы, роскошные комнаты, темные кладовые и пыльные чердаки. Супруги вошли в каждую дверь, какая только была в доме. Это занятие отняло у них целый день, потому то, когда они вошли в оранжерею, женщина едва держалась на ногах. Когда же она увидела окружившее ее великолепие, женщине показалось, что она очутилась в раю. Там, среди цветущих пряных цветов хозяин особняка отдал ей серебряный ключ. «Я дарю тебе все, что у меня есть», – сказал Человек без сердца. – «Ты можешь ходить куда хочешь и когда захочешь. Здесь ты свободна. Я не буду осуждать твои поступки или указывать тебе, что делать, в ответ я лишь прошу тебя никогда не лгать и подарить мне сердце». Она согласилась.

Днем муж отправлялся в цветочный магазин. Женщина не знала чем занять себя. Хождения по огромному дому не приносили удовольствия, общение со снующими туда-сюда домовыми хоть и было доброжелательным и искренним, но не помогало развеять скуку. Прогулки по городу были пусты и неинтересны. Единственным местом, где ей было уютно, стала вечнозеленая оранжерея. Дни напролет женщина коротала время в окружении чудесных растений. С книгой в руках сидела она на мягкой, сделанной Человеком без сердца скамье, дожидаясь возвращения мужа.

В один из дней она читала роман о пиратах. В книге разбойники прятали награбленные сокровища в пещере укрытой за водопадом. Описание было настолько мастерски сделано, что женщина буквально слышала журчание падающей воды. В оранжерее действовали несколько фонтанов, но это был совсем другой шум. Затянувшаяся сцена наскучила женщине, и она отложила книгу. С удивлением супруга Человека без сердца поняла, что звук ей не привиделся. Любопытство вело женщину вдоль цветистых кустов и ярких клумб. Она прислушивалась к каждому уголку, пока, наконец, не отыскала в увитой плющом стене замочную скважину. Маленькое отверстие с похожей на кленовый лист медной окантовкой гудело в ожидании. Женщина достала из кармана серебряный ключ. Она отодвинула струящиеся по стене потоки растений и отворила тайник. Дверь скрипнула и остановилась. Будь у женщины сила супруга, дверь пропустила бы дальше, но жена Человека без сердца оставалась всего лишь женщиной, пусть и любопытной.

Через щель ничего не было видно. Внутри было темно, только загадочное гудение стало громче. Женщина могла бы остановиться, но куда уж там – она впервые забыла о скуке. В кладовой она взяла масленку и свечи, а на кухне запаслась спичками.

Со смазанными петлями дверь оказалась более сговорчивой. А скудный огонек свечи помог оглядеться. Сырые камни напомнили женщине о пещере из книги. Стены и потолок коридора поросли кружевами мха. Каменные ступени оказались влажными и скользкими. Не без содрогания придерживалась женщина холодной стены, спускаясь по скользким ступеням. Из глубины тоннеля вместе с гудением поднимался сладковатый, удушливый, едва ощутимый запах. Шелковой лентой сплетался он в дрожащих легких.

Ступеням не было числа. Воск капал на руки, но женщина не замечала боль. Она видела перед собой бесконечную темноту коридора и наполовину сгоревшую свечу средь струящихся по руке восковых лепестков. Сколько она еще будет спускаться по узкой каменной лестнице? Скоро ей придется поджечь другую свечу, а следом и третью и так пока не окажется в темноте, глубоко под землей в глубине бесконечного тоннеля. Женщина уже готова была повернуть – свеча осветила деревянную дверь.

Ладные доски почти не износились в затхлом подземелье. На двери была только замочная скважина и толстая круглая ручка. Женщина приложила ухо. Гудение шло из-за двери, и неприятный запах, как показалось женщине, тоже усилился. Тогда жена Человека без сердца вставила и провернула ключ.

Едва между каменной стеной и дверью появился зазор, в коридор с гудением вырвалась темная живая туча. Женщина упала на пол от увиденного зрелища. Сладковатый воздух облепил горло. Стало дурно и противно, как в ту первую ночь в постели с мужем. Но, как и тогда, женщине удалось совладать с чувствами. Она поднялась с холодного пола и закрыла дверь. Свеча почти догорела, когда она вышла в оранжерею. Женщина закрыла дверь тайника, и гул насекомых превратился в то чуть уловимое гудение, которое она приняла за журчание воды.

Жена Человека без сердца положила на место спички и масло. Огарок свечи сожгла в кухонной печке. Пока свеча таяла в огне, женщина соскоблила с руки застывший воск. Кожа покраснела, но по сравнению с ожогами мужа, этот казался не страшнее ссадины на коленке. Потом женщина вернулась в оранжерею, села на скамью и взялась за книгу. К тому времени, как вернулся муж, она перелистнула последнюю страницу. Если бы Человек без сердца спросил, о чем она читает, она не смогла бы вспомнить и единого слова. Женщина решила сама завести разговор. Она как обычно поинтересовалась у мужа все ли в порядке в магазине. Супруги стали болтать на обыденные темы, как день за днем начинался их вечер. Женщина пыталась ничем не выдать свое волнение. Прикосновения мужа вызывали боль и отвращения. Каждый раз ей приходилось стискивать зубы, чтобы не задрожать всем телом. Человек без сердца заметил это и спросил, хорошо ли она себя чувствует?

«Немножко устала», – ответила женщина.
«Помнишь, я просил никогда не врать мне?».
«Ни на секунду не забываю», – улыбнулась женщина.
Назойливая муха замаячила перед лицом, и женщина отмахнулась от нее.
«Что это?» – спросил Человек без сердца, взяв супругу за руку.
Женщина деликатно высвободила ладонь.
«Ничего страшного, обожглась на кухне», – сказала она.

Человек без сердца не смотрел на ее кисть, он провожал взглядом улетающую под прозрачный купол муху.

Прошло время, и близилась годовщина свадьбы. За день до этой даты, лежа в постели, разглаживая бархатную кожу жены, Человек без сердца спросил: «Тебе ведь нравится оранжерея?» Женщина не ответила ему, она лежала рядом похожая на бесчувственную куклу. «На самом деле, все цветы собранные там – не что иное, как сорняки по сравнению с настоящим садом. Помнишь тот вечер, когда ты подарила мне сердце? Тогда мы обошли весь дом. Я открыл перед тобой все двери, кроме одной. Я утаил от тебя ту, за которой спрятался мой настоящий сад. Завтра я покажу его тебе».

Утром, провожая мужа в цветочный магазин, женщина пообещала приготовить для него подарок. Целый день она проторчала на кухне, выпекая всевозможные блюда. Подданные Человека без сердца хотели помочь, но она не позволила, сказав, что это и их праздник. Вечером в огромной зале за длинным овальным столом собрался весь дом. Человек без сердца сидел во главе, а супруга, уставшая за день готовки, сидела рядом. Подданные без устали выкрикивали поздравления, и нахваливали приготовленные женщиной угощения. Да и сам хозяин дома по достоинству оценил кулинарные способности супруги. Он попробовал каждое блюдо с поставленного специально для него золотого подноса.

Опорожнились все кувшины с вином и иссякли слова. Человек без сердца взял жену за руку и повел в оранжерею. Он подвел женщину к двери в скрытый сад и молча отворил. Где-то над дверью в коридоре был спрятан факел, который жена Человека без сердца просто не могла увидеть, потому что была намного ниже супруга. Человек без сердца спускался широкими шагами, так что женщина едва успевала за ним. Он буквально тащил ее вниз, а женщина и не думала сопротивляться. Знакомое гудение поднялось из глубины. Факел осветил деревянную дверь с круглой ручкой. Человек без сердца велел супруге войти первой. Гудение мух оглушило женщину. Липкие насекомые тучей кружили вокруг огня, носились над садом. Они лезли в каждую складку в одежде. Забивались в рукава и за воротник, ползали в волосах.

Человек без сердца зажег масло в специальной ложбине вдоль стены. Подземный сад взорвался бликами и заиграл тенями. Усохшие лианы внутренностей висели огромной распухшей паутиной на вбитых в каменные стены крючках. Мухи живым снегом оседали на скорчившиеся статуи бальзамированной плоти. Застывшие мумии людей-деревьев смеялись зашитыми ртами, плясали на скрюченных ногах, стояли на коленях, обратив молитвы к отрубленным головам, что словно гроздья винограда висели в тенетах внутренностей. А в центре сада из черной земли торчали костлявые женские руки. В их раскрытых ладонях лежали сердца, такие же свежие как если бы их вырвали из груди минуту назад.

«Помнишь, ты подарила мне сердце?», – сказал хозяин сада, и его голос вспугнул рой насекомых, – «я покрою его особым составом, и оно навсегда очистится от скверны и лжи. Я не буду просить прощения, ты сама виновата, что забыла обещание: никогда не врать», – сказал Человек без сердца и взял в руки лопату.

«Ты ошибаешься, мой милый муж. Я помню каждое слово, которое сказала в тот день. Как помню и твои слова. Ты сказал тогда, что я свободна делать все в этом доме. Ты говорил, что никогда не будешь осуждать меня. Если ты хотел удивить меня видом своего сада, то знай: я была здесь и раньше. Я была здесь даже больше чем ты. Я спускалась в сад каждый день, дабы развеять сковавшую сердце скуку».

Женщина достала из складок платья инкрустированный серебром мушкет и выстрелила. Хозяин дома упал с пробитой грудью, его сердце больше не билось. А наверху умирали его верные слуги. Они хватались за животы, падали с кроватей, ползли к дверям с ядовитой пеной на губах.

Целый месяц женщина заполняла подземную оранжерею новыми цветами. В мастерской, что приютилась за садом, она освоила искусство мужа бальзамировать тела. Ей приходилось иметь дело с жидкостью, пары которой обжигали кожу. Но это была приятная боль. Ей нравилось пилить, зашивать и покрывать тела горячим лаком. Она навсегда избавилась от скуки.

Женщина осталась одна в огромном доме. Она не могла ухаживать за ним. Поэтому каждое утро женщина отправлялась в цветочный магазин, чтобы продавать наивным людям сорняки. Вскоре горожане пошли к ней за деньгами. Старый дом требовал новые души, а взамен подарил хозяйке власть. И что с того, что ожоги на лице с каждым днем становились все заметнее.

Январь 2008г.

© БИБЛИОТЕКА УЖАСОВ
E-mail: Libra

Сергей Непрозванов (aka Knotter) представляет интервью Майка Джоя (Mike Joy) с сайта WWW.HORRORNEWS.NET с новым исполнителем роли Джейсона Вурхиса – Дереком Мирсом (Derek Mears). Итак:

МД: - Даже не-фанаты ужасов знают Джейсона Вурхиса, каково это – играть культового хоррор персонажа?

ДМ: – Я всегда был большим поклонником «Пятницы 13-е» и Джейсона Вурхиса! Несмотря на то, что съемки закончены, я все еще живу этим. Я действительно в восторге от работы и очень сильно взволнован тем, что сыграл эту роль.

МД: - Как думаешь, тебе удалось внести что-то новое в образ Джейсона?

ДМ: – Хороший вопрос.  Я не хочу показаться высокомерным.  Для подобной роли не имеет значения кто ты, она изменится в любом случае, потому что у каждого актера есть свой жизненный опыт, который накладывается на образ Джейсона. Это как почерк. Ты можешь написать свое имя – Майк, я тоже могу написать «Майк». Надписи будут выглядеть по-разному, но это не имеет значения, потому что произносятся по-прежнему одинаково.

МД: - Какое у тебя самое яркое воспоминание от съемок в «Пятнице 13-е»?

ДМ: – Была одна ночь, мы все были взвинчены из-за работы над фильмом. Я сидел за монитором, просматривая отснятые дубли. Подошел один из рабочих съемочной группы и сказал «Эй, ты понимаешь, что мы работаем над «Пятницей 13-е»? Это невероятно! Как мы все здесь оказались?» И мы начали смеяться, потому что я думал точно также. Пару минут спустя подошел другой рабочий: «Эй, парни, мы снимаем «Пятницу 13-е». Это круто!».  Потом подошел еще один… Никто ничего  не сказал, но все подумали об одном и том же. Все были действительно, по-настоящему взволнованы участием в этом проекте. Это было очень здорово!

МД: - Да, действительно прикольно!  А кроме этого ремейка у тебя есть любимая часть «Пятницы»?

ДМ: – О да, определенно! Моя любимая “Часть 4: Последняя глава”. Я люблю четвертую часть. У меня алопеция (патологическое облысение), мой организм воспринимает волосы как инородный объект и отторгает их. Я потерял волосы будучи еще ребенком. У меня были небольшие клочки, растущие тут и там. Я помню, как смотрел четвертую часть, и Кори Фелдман спускался по лестнице, одетый маленьким Джейсоном. Я был под впечатлением, я подумал «Боже мой, я выгляжу прямо как он!». Это действительно связало меня с серией.  Я был фанатом и раньше, но после этого четвертая часть стала моей любимой «Пятницей 13».

МД: - Ты сам выполнял трюки в фильме?

ДМ: – Да, все трюки я выполнял сам. В середине съемок у меня была свадьба, и они наняли парня на один день,  чтобы подменить меня в сцене, где Джейсон проламывает деревянный пол руками и хватает Ника Меннелла за ноги. Они отсняли сцену, а когда я вернулся, решили переснять эпизод уже со мной. Так что теперь я точно могу сказать – все трюки в фильме я выполнил сам.

МД: - У тебя есть любимый способ убийства в фильме?

ДМ: – Я хотел бы рассказать об этом, но не могу выдавать подробности до выхода фильма. В интернете есть фотография с Виллой Форд, на озере, и я стою рядом. Это моя любимая сцена. Еще рано говорить об этом, были сняты две версии эпизода, и я не знаю точно, какая будет в фильме. Одна версия мне очень нравится, вторая.. Вторая тоже не плоха. Они обе отличные, но первая мне очень-очень понравилась. Но я не могу выдавать никакую информацию о фильме без риска  схлопотать за это от WB.

МД: - Сейчас, когда съемки завершены,  тебе позволили оставить хоккейную маску?

ДМ: – Ха-ха! Официально – НЕТ… «Официально» в кавычках. Я не могу сказать большего.

МД: - Ты хотел бы вернуться к роли Джейсона, если в замыслах будет новый фильм?

ДМ: – Если поклонники серии настоят. Я хотел бы вернуться как Джейсон, но это действительно зависит от мнения фанатов. Да, это мой любимый персонаж ужасов.

МД: - Я слышал, ты собираешься на Съезд Монстров (MonsterMania Con -  www.monstermania.net), который состоится в марте в Нью-Джерси. Я также там буду, надеюсь, мы встретимся.

ДМ: – О, чувак, обязательно! Давай приезжай и скажи мне “привет”, и возможно мы будем болтаться в баре, выпивать, или что-то в этом роде. Будет круто повидаться с тобой!

Перевод: С. Непрозванов
Источник: http://www.horrornews.net/
10.02.09

Ссылки в интернете:

- Официальный сайт
- Страничка на IMDb

Myst2_1280×1024.jpg (99 КБ)
Myst2_1024×768.jpg (67 КБ)

От издателя: Бывало так, что, засыпая в теплой уютной постельке, вы вдруг вздрагивали от неясного шороха и подозрительных звуков?
Вспомните детство – вы тоже боялись страшного и злого Бабая и совершенно точно знали, что он существует. И даже научные разъяснения родителей – дескать, чудищ не бывает! – мало утешали.
ВЫ БЫЛИ ПРАВЫ! Бабай ЕСТЬ. И он ГОРАЗДО страшнее, чем можно себе представить!

Мастер кошмаров Борис Левандовский поведает вам эту жуткую историю.

Ссылки в итернете:

- Официальный сайт Бориса Левандовского

- О «Бабае» на ЛОТ

Купить на OZON.ru

Предоставляю вашему вниманию рассказ завсегдатая сайта ML, писателя в жанре horror, автора ЛОТ – Сергея Непрозванова.

♥♣♥♣♥♣♥♣♥♣♥♣♥♣♥♣♥♣♥♣♥♣♥♣♥♣♥♣♥♣♥♣♥♣♥♣♥♣♥♣♥♣

Мы сидим и пьем пиво за разговором. Я стараюсь не обращать внимания на Кукушку. Нагая женщина, на пережатой шее – кровоподтек от невидимой веревки, она висит прямо за спиной моего лучшего друга, а тот пьет солоноватый янтарь и изредка вставляет пять копеек в наш бессмысленный спор.

- Ку-ку, – говорит Кукушка синими губами.

Наливаю еще пива. Сколько времени прошло с той ночи, когда я, испугавшись до полусмерти, обнаружил повешенную на стене спальни? Я переставлял кровать, засыпал в гостиной, запирался в ванной, но каждое утро, открывая глаза, обнаруживал над головой бардовые, налитые устоявшейся кровью пятки. Кукушка никогда не старалась напугать меня, со временем я стал относиться к ней, как к особому незаметному остальным интерьеру.

Делаю глоток и смотрю на бесстрастное лицо повешенной. Друзья думают, что я размышляю над нашей беседой. На самом деле я жду, когда мертвые глаза откроются. Не знаю, что больше задевает в ее облике: то молчаливое раболепство, с которым свисает обнаженное тело, или безразличие, написанное на худощавом лице. Хочется закричать на нее, надавать пощечин, заставить реагировать. Пусть плачет, безумно смеется или бьется в прозрачной петле, понять бы настоящая ли она.

- Ку-ку. – Веки поднимаются на мгновение, и я снова вижу зелень илистых глаз.

И снова вздрагиваю. Спрятанные под опущенными ресницами магниты пугают и завораживают. Два колодца подернутые зеленой плесенью, в глубине которых догнивает жизнь. Отвожу взгляд на дно бокала и забываю о кукушке. «Мебель. Просто мебель», – говорю себе и глотаю горький бархат алкоголя.

Вечер проходит обычным чередом. Закрываются двери. Остаюсь в пустой квартире, наедине с пыльным телевизором, бубнящим кухонным приемником, льющимся через тюль лунным светом и кукушкой. Невыносимо тихо. Хочу дождя, но откуда ему взяться в середине зимы.

Забрав пустые бокалы, ухожу на кухню. Фальшиво-радостная музыка из радио действует на нервы. Через мгновение динамик умолкает. Ставлю чайник. Мне нравится слушать, как медленно закипает вода, наблюдать через открытую крышку, как минуту назад покорная и равнодушная гладь начинает бурлить и сопротивляться. Беру нож и снимаю с плиты чайник. В коридоре тапок слетает с ноги и хлопается об плинтус. Шаркаю к спальне. Вода переливается через носик, обдает жаром.

- Ку-ку, – серо приветствует кукушка.

В лунном свете она кажется мраморной статуей, белой фигуркой вырезанной из слоновьего бивня.

- Ку-ку, ку-ку, – шепчу я и подхожу ближе.

Кукушка все так же, склонив голову, висит над кроватью. Я хочу знать: кто она. Заблудившийся призрак или проекция метастазы в голове? Снимаю майку, обматываю руки и обдаю кукушку кипятком. Густой пар наполняет комнату. С обоев начинает слезать краска, кожа повешенной собирается складками. Беру нож и вонзаю его в разваренное плечо кукушки. Она молчит. Кровь бежит по предплечью, стекает к ладони, набухает каплями на кончиках ногтей и срывается вниз, к кровати. Подушка и одеяло расцветают грязно-красными кляксами. От душного запаха, что вместе с кровью сочится из раны, воротит. Я едва сдерживаюсь, чтобы не закричать.

- Ку-ку, – обыденным тоном декламирует кукушка.

- Ты не настоящая! – Нож вычерчивает кривую линию на провисшей руке. Она молчит. Ну, давай, скажи что-нибудь новое! Закричи, отпихни ногой, вцепись пальцами в глаза! Сделай хоть что-то!

- Ку-ку, – говорит кукушка, на этот раз, даже не поднимая век.

Обхватываю нож второй рукой и, стиснув зубы от омерзения и злобы, полосую.

- Не настоящая… Не настоящая… – повторяю без конца, а нож все выводит и выводит кровавые завитки, срывает куски плоти как кожуру с гнилого яблока. Скользкие ошметки летят под ноги, которым и без того тяжело удерживать хозяина на колышущемся матрасе.

Кожа обвисает лоскутами, словно растерзанная когтями юбка, а лезвие противно скрипит по исцарапанным костям. Только тогда я останавливаюсь и падаю в запачканную скверной кровать. Кровавая лужа под спиной и взлохмаченная кукла на стене больше не заботят меня. Все это не настоящее. Ни липкий холод матраса, ни монотонное «ку-ку» не могут убедить меня в обратном.

Вот и ответ. Наконец, все стало на места – я просто свихнулся.
Сон приходит легко. Успокаивающий душ темноты и спокойствия. Забвение для тревог и сомнений. Я и не мечтал, что когда-либо смогу заснуть так легко и беззаботно. В этот миг я могу умереть без сожалений. Мне снится черное небо и потресканная глинистая земля. Одинокий зритель, я сижу на краю обветренной высокой глыбы льда и жду, какие еще безумные сюрпризы приготовило подсознание.

Натягивает серых туч. Начинается дождь.
Безмятежность слишком приятна, чтобы продолжаться вечно. Вынырнув из опрокинутого океана грязных облаков, чертит дугу и шлепается об землю первое тело. Мгновением позже падают еще три. Голые мужчины, женщины и дети кувыркаются, кружатся в воздухе как тряпичные куклы, а, врезавшись в пыльную землю, застывают сломанными запятыми. Набитые костями кожаные мешки падают с неба раздутыми каплями.

Чудовищный дождь набирает силу. Он поет мне колыбельную, в которой вместо ударов по стеклу и подоконнику гремят выстрелы ломких суставов и клацанье челюстей. Неотвратимая сила упирается в спину. Раздувающийся пузырь толкает к обрыву. Я упираюсь. Босые ноги скользят по гладкому льду, которого становится все меньше и меньше. Вот уже пальцы зависают над бездной синих тел. Сердце сжимается, воздух замирает на выходе из горла.
Падение кажется бесконечным.

Я лечу вниз спиной. Метеоритом зарываюсь в скользкие тела. Стенки проделанного мной колодца шатаются. Все еще не в силах дышать, через решетку провисших рук и ног я вижу, как соскальзывает в горловину первый труп. Пирамида рушится, закрывая собой свет. Темнота заливает глаза, проникает в уши так, что отчетливо слышен звон в голове. Глухо бьется в сдавленной груди сердце, а где-то далеко раздается знакомое «ку-ку». Звук повторяется, на этот раз ближе, но с другой стороны. Одинокое «ку-ку» разрывает тишину, то там то здесь, словно мигание новогодней гирлянды. Ближе – дальше. Справа – слева. Внизу и надомной. Впереди и сзади. Как будто кто-то беспорядочно примеряет бездыханные тела.

Я лежу на глубине мертвого моря. Дождь продолжается. Тела падают, поднимают уродливые волны, колышут изломанную поверхность братской могилы. Отголоски ударов порою добираются до меня, и я чувствую вибрацию упершихся в кожу холодных локтей.

- Ку-ку, – булькает прямо в ухо.

Что-то слизкое опускается на щеку и скользит от подбородка к груди. Я открываю глаза и вижу растрепанную макушку на фоне зимнего окна. Черные волосы поднимаются и опускаются в такт липким касаниям. В трусы просовывается тухлая рыбина ладони. Ни в одном из кошмаров я не мог представить, что способен ответить на подобные мертвые ласки. Зараженное безумием тело теперь живет собственной жизнью, а сам я погребен под толщей трупов подобных мне, тех, к кому приходила кукушка. Через прореху в темноте, как через дыру в киноэкране, я с ужасом наблюдаю за совокуплением двух бессознательных тел. Мое забрызганное кровью лицо сковано печатью сна, на кукушке – все та же бесстрастная восковая маска, с которой она принимала удары ножа, лишь треугольник гниющего языка торчит из окоченевшей щели рта да черная струйка крови сочится из уголка губ, пульсирует толчками.

- Ты не настоящий.
Что это? Голос звучит прямо в голове, заглушает тяжелые хлопки и треск костей.
- Inanis.

Я не понимаю. Интонация насквозь пропитана надменностью, презрением и холодом смерти.
- Ты не настоящий, – голос вплетается в сознание. Обнимает набухшей пиявкой.
- Inanis, – говорю я. Я?

- Ударь! Закричи! Отпихни! – звенят в голове мысли. Принадлежат они мне или кукушке? Я не знаю.

За дырой в дегтевой оболочке сна отвратительное действо подходит к завершению. Кукушка скачет на спящем теле. Ее руки провисшими плетями бьют по бедрам. Почерневшие обломанные ногти царапают кожу. Я стискиваю зубы. Сжимаю ладони. Во мне не остается крови – по венам бежит раскаленная ярость. В кулаке пульсирует боль, превращаясь в ослепительный кинжал. Мысленно потрошу пирующую в голове тварь и выхватываю из чужого потока мыслей самое яркое слово:

- Vivere!!! – вырывается наружу.

Ошалелый крик отзывается в открытых ртах прильнувших ко мне трупов, завывает в кожаных карманах между телами. Я закрываю глаза, и тут же дыра между мирами расползается. Темнота отступает. Я отчетливо вижу рассыпавшуюся шишку плоти над собой. Лепестки обваренной кожи вздрагивают, осыпают кровавой росой. Косматая голова кукушки качается на сломанном шарнире.

В кулаке искрится боль – я сжимаю лезвие ножа. Стальное полотно кажется осколком айсберга. Мгновение, и железо врезается в голову кукушки. Нож пробивает висок, входит в глазницу, перерезает глазной нерв и выталкивает глаз. Следующий удар приходится в ухо. Кукушка слетает вниз, вслед за укатившимся по ковру глазным яблоком.

Я вскакиваю, готовый бесконечно клевать мертвое тело. Ломать кости, дробить позвонки, разбрасывать плоть – чтобы от проклятой твари не осталось ни единого целого куска. Но комната пуста. Возле кровати спит одинокий тапок, рядом стоит пустой чайник, на опрокинутом стуле сохнет майка. Простынь мокрая, с разводом от порезанной руки, и больше никаких следов.

- Ку-ку, – звучит где-то далеко…

Это бы последний раз, когда я слышал кукушку. Да и слышал ли вообще? Была ли она реальна? Я не могу вспомнить ни лица, ни общих очертаний тела. События тех дней, когда я медленно сходил с ума, растворились в буднях. И теперь мне кажется, что это был не более чем ночной кошмар.

Правда, иногда мне мерещится призрачный провисший силуэт, плывущий за спиной угрюмого прохожего. В такие дни, вернувшись домой, я ощущаю чужое присутствие. Сзади раздаются шаги прошлого, на плечи ложатся знакомые ладони тоски и уныния. Тогда я улыбаюсь, стряхиваю обманчиво-нежные прикосновения и отталкиваю депрессию прочь, у меня больше нет желания выяснять, во что она способна воплотиться.

© Сергей Непрозванов (aka knotter)