Наверное, где-то в глубине души каждый писатель верит в то, что творчество — это та же магия, только обыденная. И глаголом можно жечь сердца, музыкой очаровывать души, картинами возрождать к жизни — в прямом смысле слова. Историй об этом придумано немало, и Стивен Кинг сам неоднократно использовал такое фантастическое допущение. «Дьюма-Ки» — еще одна вариация на тему.

Бывший бизнесмен, нынче — однорукий калека Эдгар Фримантл приезжает на флоридский островок Дьюма-Ки, чтобы… он еще и сам не знает, зачем. То ли покончить жизнь самоубийством, то ли начать ее заново. Неожиданно Эдгар обнаруживает в себе талант к рисованию. Это больше похоже на одержимость: рисуя, Фримантл словно погружается в транс, и потом не всегда помнит, что именно и как рисовал.

Постепенно он осваивается с новым положением вещей: с тем, что жена ушла от него, с тем, что ежедневно все тело невыносимо болит, с приступами ярости… Он знакомится со старой леди Элизабет Истлейк и бывшим адвокатом по фамилии Уайрман. Леди — единственная хозяйка Дьюма-Ки, Уайрман — ее «сиделка», обладающий, к тому же, телепатическими способностями.

Со временем, исследуя границы своего таланта и пределы острова, на котором оказался, Фримантл обнаруживает, что все не так уж просто. Талант дарует ему сверхъестественные способности, которые напрямую связаны с прошлым острова и с теми силами, которые таятся здесь… С силами, которые намереваются использовать Фримантла в своих целях.

Вообще новый роман Кинга распадается на две неравноценные части. Первая — увлекательная, полная убедительных деталей история преодоления Фримантлом последствий катастрофы, его отношения с родными и близкими, дружба с Уайрманом и Элизабет Истлейк. Вторая — приключения, связанные с древним злом, таящимся на южной оконечности острова в заброшенном особняке Истлейков. И первая часть намного удачнее второй.

Кинг-бытописец, Кинг-психолог, как всегда, оказался на высоте. Он и сам пережил схожую катастрофу, когда его сбила машина и, выкарабкавшись, он должен был привыкать к боли, учиться жить заново. Фримантл, конечно, не Кинг, но личный опыт наверняка пригодился писателю в работе над образом своего героя. Фримантл в меру циничен, в меру сентиментален, ему приходиться преодолевать не только адские боли, но и собственный неконтролируемый гнев. По сути, главная интрига романа — перерождение Фримантла, а не сражение с вы-себе-не-представляете-каким-древним злом.

Вот со злом как раз вышла промашка. Древнее существо, которое греки считали богиней царства мертвых и которое на самом деле много старше даже греческой цивилизации, вышло у Кинга не то чтобы неубедительным — попросту шаблонным. Мотивы и действия «зла» очень слабо прописаны, особенно по сравнению с «реалистичной» частью. Поэтому когда размеренное повествование вдруг сбивается в последних главах на скороговорку, читаешь их без особого трепета. Все слишком предсказуемо, по-голливудски правильно. И угроза вроде реальная, и зло почти неодолимое, и герои рискуют собой, даже теряют родных и близких… «Да-да, хорошо, дальше-то что?». Динамика есть, а вот эмоционального подъема, катарсиса — ничуть.

Увы и ах: на сюжетном и композиционном уровне новый роман Кинга — повторение уже хорошо известного. Но это бы и ладно, если бы не самый большой недостаток романа: отсутствие в «Дьюма-Ки» достойной сверхидеи. В лучших своих вещах Кинг, помимо увлекательного сюжета и живых персонажей, всегда оставлял еще некую идейную надстройку, как сейчас модно говорить — «месседж». В «Дьюма-Ки» ее очень не хватает, поэтому, при всех своих плюсах, мы получили всего лишь еще один качественный роман «от Кинга». Прочесть, безусловно, стоит: первая, лучшая его часть сильна — как говорится, мастерство не пропьешь. Просто не стоит ждать от этого романа открытий или прорывов.

Итог: похоже, в «Дьюма-Ки» Кинг искренне признался — почему же он, вопреки собственному давнишнему заявлению, не бросил писать. Есть то, что можно называть как угодно: «даром», «талантом», «творческим зудом» — то, что сильнее тебя. То, что заставляет забыть о себе и создавать картины, книги, музыку — какой бы ни была цена.

Это интересно

Через шесть лет после выхода предыдущего сборника рассказов «Всё предельно» у Кинга появился новый — Just Past Sunset. В 2009-м ожидается издание нового романа — Under the Dome. Отечественных поклонников Стивена, надеюсь, ждет еще и подзадержавшийся «Парень из Колорадо» (2005), которого все никак не издаст «АСТ».

Цитата

— Я взял его на руки, — прошептал я.

«Ты хочешь сказать «на руку», потому что теперь у тебя только одна рука».

Но моя память брала песика в мои руки, обе руки. Отводя злость («оно было красным») от этой глупой женщины с сигаретой и мобильником, направляя ее на меня, замыкая эту идиотскую петлю… поднимая его на руки… несомненно, галлюцинация, но — да, так утверждала моя память. Я положил шею Гэндальфа на сгиб левого локтя с тем, чтобы суметь задушить его правой рукой. Задушить и избавить от страданий.

Я спал голым по пояс, так что мне не составило труда взглянуть на культю. Для этого потребовалось лишь повернуть голову. Я мог шевельнуть культей, но не больше. Проделал это пару раз. Потом уставился в потолок. Сердце чуть замедлило бег.

— Собака умерла от полученных травм, — отчеканил я. — И шока. Вскрытие это подтвердит.

Да только никто не проводил вскрытие собак, которым ломали кости и которых превращали в желе «хаммеры», управляемые безответственными, не следящими за дорогой женщинами.

Я смотрел в потолок, и мне хотелось, чтобы эта жизнь закончилась. Несчастная жизнь, которая так хорошо начиналась. Я думал, что в эту ночь мне больше не заснуть, но тем не менее заснул. В конце концов мы всегда избавляемся от наших тревог.

Так говорит Уайрман.

Источник: www.mirf.ru

На 30-ой годовщине «Противостояния» популярный автор признается в том, что ему часто не дают покоя мысли о религии и сегодняшней политике.

Прошло 30 лет с публикации «Противостояния». Как Вы сами говорили в «Пляске смерти», книга была написана «в беспокойный период для всего мира, и Америки в частности».  Сейчас мир нестабилен снова. У Вас не возникает желания написать новый апокалипсический роман?

Уже написал. Я закончил одну длинную книгу – «Under the Dome» («Под куполом»). Она не имеет отношения к глобальному концу света, но это очень объемное повествование, и затрагивает  много проблем, описанных в «Противостоянии», только более аллегорическим способом.

Во время работы над этой книгой, Вы думали о «Противостоянии»?

В действительности – нет, контекст отличается от «Противостояния», не хочу сейчас вдаваться в подробности, потому что рукопись будет правиться, переписываться и прочее. Но вы правы – они, безусловно, похожи. Я только что закончил читать книгу «Nixonland»*, меня неприятно поразили параллели, которые я заметил в избирательных кампаниях президента Никсона и несостоявшегося президента МакКейна. Оба делают все, чтобы казаться человеком из народа, но на самом деле все это продуманные ходы, у каждого есть вице-президент по имени Joe Six-Pack*. Параллели можно продолжать и продолжать: непопулярные военные компании, экономические проблемы, энергетический кризис. Все что мы делаем, к нам возвращается. В «Противостоянии» говорится как раз об этом. Жизнь как колесо, рано или поздно мы возвращаемся назад, и начинаем новый цикл.

Как Вы думаете, американцы стали более обреченными в своих размышлениях за прошедшие 30 лет?

Это свойственно американцам. У нас столько благ и возможностей, что мы живем в постоянном страхе все это потерять.

На мой взгляд, «Противостояние» – пророческая книга. Угроза появления мирового вируса сейчас кажется более реальной, чем в 1978. Страх перед терроризмом, религиозными сектами, состоянием окружающей среды, увлечённость демократическими принципами – все это есть в книге. Вы говорили, что «Противостояние» – во многом продукт своего времени, но не казалось ли Вам тогда, что Вы приподнимаете завес в будущее?

Никогда не знаешь наверняка, как долго займет процесс написания книги, как долго затронутые в ней  проблемы будут актуальны. Например, мне всегда хотелось вернуться к «Воспламеняющей взглядом», написанной приблизительно в одно время с «Противостоянием», и посмотреть, какой она окажется. В некоторых моих книгах есть элемент предвидения.  «Бегущий человек» заканчивается тем, как парень разбивает угнанный реактивный лайнер о небоскреб. И первое, о чем я подумал после событий 11 сентября: «Боже мой, кто-то сделал это на самом деле». Если бы я писал «Противостояние» сегодня, было бы неплохим ходом выпустить вирус с помощью террористов-смертников. Это мог быть финальный акт терроризма, вместо несчастного случая, описанного в книге. В то время нас всех часто посещали мысли о вероятности катастроф, после аварий в Чернобыле, на «Три-Майл Айленд»*, и прочих.

В «Противостоянии» политический аспект всегда был на поверхности. Чума сделала свое дело и ушла, и общество нуждалось в преобразовании. Действительно ли Вы задумывали политический роман?

Да, пожалуй. Я всегда был политическим романистом, это всегда интересовало меня. «Воспламеняющая взглядом» – политический роман, «Мертвая зона» – тоже. В «Мертвой зоне» есть эпизод, в котором Джонни Смит видит Грэга Стилсона в будущем, развязывающем ядерную войну. В моем окружении ходит своего рода шутка – когда по телевизору показывают Сару Пэйлин*, мы говорим : «Это Грэг Стилсон в женском обличие».

Как Вы оцениваете свое влияние в целом? Трудно представить кого-либо еще, кто оказывал бы такое устойчивое влияние на современную американскую массовую культуру.

Отчасти это лишь хронологическая случайность. Я дитя – хм, уже немолодое дитя – демографического взрыва. Я родился в 1947. И – да – скоро меня можно будет  уже назвать стариком. Я первый из того поколения стал полноправным автором своих бестселлеров и таким образом присоединился к плеяде таких писателей как Ирвин Шоу, Джеймс Миченер и Герман Воук. Я писал свои книги, а еще ходил на демонстрации против войны во Въетнаме. Тогда я впервые почувствовал в себе что-то, что стало доминирующим в моем сознании в дальнейшем. Многие люди в то время обращали на меня внимание просто как на пишущего человека, который мог бы написать, например, о поп-музыке, которую они слушали.

В начале моей карьеры я находился под тщательным прицелом критиков. Меня ругали нещадно. Но я думаю, это как раз потому, что мои книги имели успех, и они чувствовали, что появилось что-то по-настоящему популярное. И это «что-то» отличалось от того, что они видели раньше. Их же привлекали исключительно известные имена. В каждом обзоре заявлялось, что мои произведения не могут претендовать на серьезность, что все они эфемерны, потому что он(я) рассказывает об Экседрине и об антифризе Preston и прочей ерунде. Только они не учитывали тот факт, что существует огромное поколение, буквально вскормленное телевидением.

Что Вы изучали, работая над «Противостоянием»?

Большую часть книги я написал в Колорадо, и в то время по всем местным телеканалам показывали репортажи о свалках химических отходов и химического оружия в Неваде.  Во время работы над книгой эти мысли все время вертелись в голове. Еще на это время пришелся пик религиозных проповедников, которые вещали по радио. И вот одной ночью я услышал такого парня, он бредил о том, что каждое поколение ожидает чума, я начал думать о том месте, где соединяется духовное и технологическое,  это и стало главной фабулой книги.

В предисловии к расширенному выпуску «Противостояния» Вы также назвали роман работой «темного Христианства». Что Вы подразумевали под этим?

Воспитанный в христианстве, я вырос с верой в существование Антихриста. Моя жена – примерный католик – сказала, что если отдаться вере смолоду, ты будешь принадлежать ей всегда. Это не совсем так. Большинство из нас, повзрослев, иначе интерпретируют  постулаты детства.  С годами жизнь оставляет на нас свои шрамы. Красивые или уродливые – правда в глазах смотрящего.

Я идеолог. Особенно мне интересна идея  Нового Завета как основного морального кодекса. Что, по сути, проповедовал Христос: умейте жить в мире со своим ближним, пожертвуйте всем и следуйте за мной. Таким образом, мы говорим в значительной степени о коммунизме или социализме, обо всех тех вещах, которые служат опорой и спасительным билетом прилежному христианину-республиканцу в Палате представителей*. Конечно, Христос никогда не призывал пожертвовать всем на Уолл Стрит, и там считают это упущением.

У меня была возможность использовать все это в «Противостоянии». Этакая попытка показать Богу, как он нам необходим здесь, на земле. Часто в коммерческих книгах используют имя Бога в спекулятивных целях, как своего рода криптонит, и этим все сказано.  Взять, например, Дракулу когда кто-то выбрасывает в его лицо распятие, тот отпрыгивает и пятится в свою нору. Это не религия, не вера, а всего лишь некий амулет. Мне хотелось сделать большее, показать, что это значит – быть сильнее самой большой беды, черпая силы из веры. А ведь это то, что делают многие из нас каждый день, возможно, не называя это Христианством. Я хотел об этом написать. Я хотел, чтобы это было дорогой к Богу.

Во всех Ваших произведениях просматривается, как подтекст, идея о существовании Бога. В частности, я говорю о рассказе «Аяна»*, входящем в Ваш новый сборник.

Сама идея о существовании Бога является мистикой.  Если он существует – это так удивительно, так необыкновенно и таинственно, что даже не хочется копать глубже, мы должны отнестись к этому серьезно. Понимаю, от чего отталкивается Билл Мэйер*, когда он говорит, что по сути мир сам себя уничтожает при помощи сказок о говорящих змеях и моряках, живущих внутри китов*. Мне симпатична эта точка зрения, в то же время нельзя не учитывать влияние космоса, и возникает вопрос – что появилось раньше. Джерри Дженкинс, Тим Лахай и Аль-Каида – это точно не от Бога, но что-то все-таки им помогало. Мы видим, что уклад вселенной взаимосвязан, так же как все, происходящее вокруг, вне всяких сомнений.

Еще одна мысль волновала меня с детства – понимание того, что Бог жесток, и это я особенно ясно раскрыл в «Безнадеге». Для себя я всегда отождествлял Матушку Абигейл с Моисеем*, который смог получить воду из скалы, но так и не вошел на землю обетованную из-за единого промаха, который Бог не смог ему простить, и это было жестоко. Я хотел показать на этом примере две вещи. Во-первых – для того, чтобы понять мифологию, нужно пройти долгий духовный жизненный путь. И, во-вторых, то, что мифы гораздо более приемлемы и дружелюбны для нас, нежели бог технологии, бог микрочипа или бог мобильного телефона.

В вашем новом сборнике рассказов большинство персонажей находятся перед лицом естественной смерти. Как поступить тому, кто постоянно напрямую сталкивается с понятием смертности благодаря специфике жанра и прекрасно понимает неизбежность конца, приближающегося с возрастом. Считаете ли Вы, что годы, проведенные за болезненным интересом к тематике смерти, подготовили вас к старости?

Возьмем историю «Аяна». На сюжет повлиял один случай. Я написал рассказ, когда готовил материал для сборника «Лучшие Американские короткие рассказы» (The Best American Short Stories)  для Хайди Питлор*. Одна из обсуждаемых нами тем – сколько же историй было написано людьми, столкнувшимися со старческой слабостью родителей и их смертельными заболеваниями, раком или чем-то подобным. Их лейтмотивом была забота над умирающими родителями. Когда я начал писать «Аяну» – историю о тех, кто исцеляется и о тех кто нет – я про себя решил, что следует поместить в рассказ стареющих, умирающих родителей. Так я и сделал.

Хочу задать персональный вопрос об апокалипсисе. Если бы Вам пришлось выбирать, какая катастрофа, на Ваш взгляд, сотрет человечество с лица земли в наше время, на что бы Вы поставили?

Безусловно ядерное оружие. Есть дни, когда я просто не могу поверить, что, черт возьми, уже более 50 лет прошло с тех пор, как одна из этих бомб была сброшена на живых людей. Этих бомб слишком много. Одну ликвидируют, а кто-то соберет бомбу из запчастей и запихнет в сумку, или подорвет ее в Бомбее, Нью-Йорке или Сан-Франциско.

Как в одной истории из Вашей новой книги – «Выпускной день», которая мне очень понравилась. Большинство американцев верят в ад и рай. У вас есть собственное видение загробной жизни, что вы ожидаете?

Я не уверен, что загробная жизнь существует. Если что-то и есть, то вот что я думаю. Я думаю что это – то, что вы себе представляете и хотите получить. Те террористы-смертники, если они действительно верят, что вознесутся в рай в компании 71 девственницы – да, тогда понятно, зачем они так рвутся в загробную жизнь. Это утверждение, базирующееся на идее, что часть вашего сознания запрограммирована на создание своего рода мечты, которая позволит вам легче покинуть этот мир.

Получается, наш выбор и есть то, во что мы действительно верим. Этого не избежать.

Да, это так, и это нужно понимать. Я воспринимаю мозг как огромную библиотеку: миллиарды и миллиарды книг, комнаты без номеров, но в самом дальнем конце всех этих комнат есть маленькая, малюсенькая коробочка, на которой написано «Открыть в случае крайней необходимости», потому что это путь наружу, и когда вы уходите, вы в достаточной степени получите то, чего ждали, потому что какой-то химикат в вашем мозге запрограммирован на то, чтобы исполнить вашу самую заветную мечту в конце пути. Если вы ждете Йог-Сотота, то он будет там, вместе с девятью сотнями слепых скрипачей и еще с чем угодно.

© Джон Маркс
Переводили интервью Knotter и Libra (не судите строго)

СНОСКИ
→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→

¹ Rick Perlstein «Nixonland» – документальная книга Рика Перлштейна «Земля Никсона: восхождение Президента и переломный период в Америке»»- о значении Ричарда Никсона, 37-го Президента Соединённых Штатов (1969—1974) в американской политике и об эпохе противоречивых 60-х.

² ам. сленг:
a)    Джо-шесть-банок – прозвище простого рабочего, имеющего обыкновение пропустить после работы упаковку пива;
b)    человек из рабочей среды; простой парень; человек с улицы;

³ Три-Майл Айленд (Three Mile Island – трёхмильный остров) — название места, в котором расположена атомная электростанция, на которой 28 марта 1979 года произошло частичное расплавление активной зоны ядерного реактора. Остров расположен на реке Саскуэханна, недалеко от Харрисберга (Пенсильвания, США). До Чернобыльской аварии, случившейся через семь лет, авария на АЭС «Три-Майл Айленд» считалась крупнейшей в истории мировой ядерной энергетики и до сих пор считается самой тяжёлой ядерной аварией в США.

⁴ Пэйлин, Сара – Губернатор штата Аляска. Член Республиканской партии, губернатор Аляски с 2006 года – первая женщина, занявшая этот пост. С 2003 по 2004 год была главой независимой комиссии по консервации нефтегазовых запасов на Аляске. В 1996-2002 годах была мэром небольшого города на Аляске – Василлы. Была выдвинута Джоном Маккейном в качестве кандидата на пост вице-президента от Республиканской партии на выборах президента США 2008 года, однако победу на них одержал кандидат от Демократической партии Барак Обама.

⁵ Палата представителей: Палата Конгресса США [Congress, U.S.], членами которой являются 435 конгрессменов, избираемые сроком на два года каждый четный год.

⁶ «Аяна» – рассказ Стивена Кинга, входящий в сборник «Сразу после заката» (Just After Sunset, 2008).
Человек подробно рассказывает о том, как его отец боролся с раком поджелудочной железы в 1982 году, кульминацией чему послужило вмешательство семилетней девочки Аяны. После поцелуя божественного дитя, буквально находясь на краю жизни и смерти, Док Джентри чудесным образом исцеляется. Чудеса начинаются и в жизни главного героя. Далее он описывает человека, который является за ним в последующие за этим десятилетия, и приводит его к тем, кто нуждается в чудотворной помощи.

⁷ Телеведущий Билл Мэйер (Bill Maher), вел передачу «Политически некорректно» на ABC.

⁸ В Ветхом Завете кит – символ Ионы. Быть проглоченным китом – означает войти во тьму смерти; появление из чрева кита после традиционного периода в три дня лунного затмения означает появление из пещеры инициации в новую жизнь, воскрешение. В христианстве кит символизирует дьявола. Челюсти его – врата ада, а желудок – сам ад.

⁹ Моисей (библ.) - пророк и вождь израильского народа; вывел евреев из египетского рабства и дал ему Закон (Mosaic law).

¹⁰ Хайди Питлор (Heidi Pitlor) - главный редактор ежегодного альманаха «The Best American Short Stories» за 2007 и 2008 г.г.

© 2009 – БИБЛИОТЕКА УЖАСОВ

Оригинал тут: http://www.salon.com/books/int/2008/10/23/stephen_king/index.html

От издателя: В небольшом американском городке Элм-Хейвен в стенах школы таинственным образом исчезает мальчик. С компанией школьников, которые занимаются его поисками, начинают происходить события поистине жуткие. Кого-то из детей преследует грузовик с явным намерением лишить паренька жизни. У других умирают близкие, а в окрестностях города появляется получеловек-полузомби, одетый в древнюю солдатскую форму. Вскоре в библиотеке соседнего города обнаруживаются документы об установке в школе старинного колокола, принадлежавшего, по преданию, семейству Борджа и привезенного одним из местных миллионеров. Страшные события настоящего каким-то образом тесно связаны с этим историческим фактом. Вопрос: каким? И успеют ли маленькие герои избежать ударов судьбы, прежде чем на него ответить?

Дэн Симмонс в современной литературе фигура культовая. Тетралогия о Шрайке, таинственном хранителе гробниц времени, произвела подлинную сенсацию в фантастическом жанре и подарила автору миллионы почитателей во всем мире.

Отношение к литературе ужасов в мире сложное.

С одной стороны, ее считают уделом не вполне нормальных людей (как писателей, так и читателей), и с этим на первый взгляд трудно не согласиться: как справедливо указывает Стивен Кинг, в пристрастии к подобной литературе сказывается та же черта, что заставляет многих водителей сбавлять скорость рядом с местами серьезных автокатастроф. Хоть одним глазком взглянуть на изувеченные тела, на чужие мучения и смерть — и порадоваться, что это случилось не с тобой. Правда, эта мрачная склонность — отнюдь не порождение XX века. Так или иначе, но этот «экзистенциальный садизм» сопровождал человечество с древних времен, и чем совершенней становились мораль и закон, тем глубже он уходил в подсознание. Ныне у большинства нормальных людей он проявляется вспышками, для подавления которых существует масса возможностей: спорт, секс, компьютерные игры, услуги психоаналитиков — и культура ужасов. (Разумеется, любовь к фэнтези и фантастике также обслуживает определенные психические отклонения, но последние обществу представляются безобидными).

С другой стороны, хоррор изрядно отдает детскостью. Недаром многие корифеи жанра признают, что увлечение подобными историями началось для них со страшных баек у костра. Страх темноты, уходящий корнями в наше животное прошлое, характерен для многих детей. И очень часто литературные критики делают вывод, что писатель ужасов — это тот, кто так и не научился с этим страхом справляться.

Как бы то ни было, фильмы ужасов в нынешнем стабильном обществе набирают популярность, а литература ужасов хоть и не процветает, как жанр «меча и магии», вымирать все же не намерена.

И по какому-то странному стечению обстоятельств роман Дэна Симмонса «Лето ночи», написанный в 1991 году, считается теперь классикой. Не так давно одно из крупнейших западных издательств выпустило условную дилогию о Майке О’Рурке (в которую входят также «Дети ночи») в новом оформлении с надписью HORROR CLASSIC на красочных обложках. Роман отмечен премией «Локус» и номинацией на «Стокера», а также лестным отзывом старика Кинга: оказывается, это чистейшей воды must-read.

Однако что же такое «Лето ночи» на самом деле? Не более чем одна из самых длинных историй, поведанных у ночного костра не самым умелым рассказчиком. Если бы Р. Стайну, автору популярной серии «ужастиков», под силу были бы романы эпических размеров, то, несомненно, все они как один походили бы на «Лето ночи».

Формально творение Симмонса продолжает линию великих американских романов о «долгом-долгом детстве», которую начал еще Марк Твен, а продолжили Харпер Ли («Убить пересмешника»), Брэдбери («Вино из одуванчиков»), Стивен Кинг («Тело» и «Оно»), Роберт Маккаммон (чудесная книга «Жизнь мальчишки»). Дети, стоящие уже на пороге взрослой жизни; каждому из них лето принесет великую радость и страшное горе, часы философской скуки и небывалые приключения… Казалось бы, сюжет один и тот же, и все же каждая из этих книг по-своему уникальна — потому что уникален ребенок, inner child, который прячется глубоко-глубоко в душе каждого автора. «Лету ночи», однако, в этом ряду делать нечего.

Дэн Симмонс — человек во всех отношениях взрослый: леденящая «Песнь Кали» — это взгляд отца и мужа на чужую страну, «Гиперион» — это взгляд философа и литературоведа, обращенный в вечность, «Темная игра смерти» — восемьсот страниц грязи и боли.

Что делать взрослому у ночного костра? Ребенок Симмонса либо давно мертв, либо его и не было вовсе (и тогда Дуэйн Макбрайд, одиннадцатилетний мальчик с IQ, равным 160 — чистейший автопортрет Симмонса). Не может обычный школьник в один миг стать этаким Федманом Кассадом, рыцарем без страха и упрека, и метко стрелять из дробовика по кошмарным чудищам. Не будет малыш спокойно спать в своей комнате через пять минут после того, как из шкафа (в этой же комнате!) на него напало чудовище (вспомнить хотя бы кошмары детей из кинговских «И вот пришел бука» и «Куджо»). Школьники идут одни в лес, чтобы уничтожить нежить, которая загубила уже одного из их товарищей — и тут один из них предлагает порассказывать «истории о привидениях». Как заметил классик, «может ли такое быть»?

«Лето ночи» во многом напоминает «Оно» (схожих черт так много, что попахивает чуть ли не плагиатом) — но проигрывает роману Кинга по всем статьям: психологизм, сюжет, предыстория, страх, образы чудовищ. Элементарная правдоподобность, наконец. Там, где Стивен использует скальпель, Дэн орудует топором. Словно в подражание кинговским эпигонам (вроде Бентли Литтла), Симмонс нагромождает ужасы, ужасы, ужасы — чем дальше, тем невыносимей и пошлей. Из земли выпрыгивают мертвецы, по городу день-деньской незамеченной ездит «труповозка» (с кузовом, полным трупов животных и людей), гигантские черви хватают детей за ноги…

Роман изобилует штампами. Святая вода и гостия — лучшее средство против нечисти, даже если ты не католик. Зловещее здание старой школы, в котором «что-то не так». Повинно во всем Зло, Пришедшее Из Древности — само собой, Симмонс все спихивает в итоге на богов Древнего Египта.

А сколько заимствований — и до чего же некрасиво обыгранных! Дай местному алкоголику бутылку — и он расскажет тебе о Страшном Событии, С Которого Все и Началось (см. «Морок над Инсмутом»). Земля под Местным Кладбищем вся в дырках, как сыр (см. «Кладбищенские крысы»). На свалке живет Странный Мальчик (см. «Оно»). Против Чудовищ Нам Поможет Экзорцизм (см. «Изгоняющий дьявола»).

Концовка, как справедливо заметил baroni, скатывается в абсурд — и оставляет незалатанными массу сюжетных дыр.

Мало светлых пятен на этом литературном убожестве, но все же они есть. Удались Симмонсу отдельные персонажи (семейство Макбрайдов), можно найти в тексте любопытные наблюдения… но преодолевать ради них долгий путь в пару десятков авторских листов нецелесообразно.

И ведь не спихнешь «Лето ночи» на бездарность автора.

Точно сказал какой-то римлянин, что «у каждой книги своя судьба». Во всяком случае, в масштабе моего дома это верно: «Песнь Кали» и «Гиперион» останутся в моей библиотеке на самом видном месте… а «Лето ночи» ждет в лучшем случае букинистический магазин, в худшем — помойка.

А может, страницами этой книги я разожгу ночной костер, чтобы когда-нибудь рассказать собственную историю.

Pickman | 2008-04-24
(печатается с разрешения автора)

Первые шаги

Классический образ вампира, так плотно засевший в нашем массовом сознании и столь популярный в фэнтези-литературе, является достаточно поздним по своему происхождению. Упырь, как живой мертвец средневекового фольклора, не был ни красив, ни соблазнителен и представлял собой труп крестьянина, абсолютно лишенный куртуазности и того лоска, который всегда отличал вампира стандартного. К тому же упырь был существом не из легенд, а из деревенских сказок, существовавшим в народном, а не аристократическом фольклоре, где артистическое или литературное изображение смерти или немертвых было скорее связано с образом Grim Reaper-а, который есть классическая “Смерть с Косой”. Просвещенные писатели воспринимали его или как бабушкины сказки, или как монстра недостаточно эпичного для роли противника благородного героя.

Прыжок образа вампира из народных сказаний в “большую литературу” начался с конца 18 – начала 19 века и произошел по нескольким причинам. Во-первых, в это время начинается фольклористика как целенаправленное изучение народных сказаний и писатели-аристократы просто получают возможность узнать о таковых, обращаясь к новому источнику сюжетов, которые они естественно начинают активно эксплуатировать…

Во-вторых, это время окончательного высвобождения литературы из-под влияния церкви. Для нас это важно тем, что допустимость того, что после смерти душа человека не устремилась в Рай или Ад, а каким-то образом осталось в теле, появляется только тогда, когда общее давление церкви ослабевает. Ранее нежить воспринимается как невозможное нарушение естественного порядка и появляется лишь тогда, когда в голове возникает предположение о том, что порядок в принципе может быть нарушен.

В-третьих, образ вампира оказался связан с распространением жанра романтизма, для которого характерны личностный взгляд на вещи, отчасти свободный от общих штампов и первая попытка создать врага не столько инфернального и лишенного положительных черт, сколько романтизированного, с человеческим лицом, врага, которого можно понять и воспринять не как лубочное зло, а как по-своему трагическую фигуру.

Так как большинство работ по вампирам конца 18 века было написано в Германии, их выход не остался без внимания литературных кругов, и потому первые рассказы и стихи участием упырей появились в Германии. Самая ранняя поэма этого периода ,где фигурирует вампирообразная сущность – “Невеста Коринфа” Гёте 1797 года издания. Это римейк древнегреческого рассказа о молодой невесте, которая возвращается к мужу в качестве упыря и живет с ним, пока не обнаруживается ее немертвая природа. О живых мертвецах писали и Оссенфельдер, и Бюргер, чья поэма “Ленора” была рано переведена на английский и оказала заметное влияние и на Колдриджа, чья “Крисабель” вышла в 1798-1800 и стал первой поэмой о вампирах в Англии, и на творчество молодого Шелли. Впрочем, имя Леноры попадается, заметим, и у Эдгара По.

Примерно одновременно с работой Колриджа появляется поэма Роберта Соута “Талаба Разрушитель” (1801). Эпический стихотворный роман был написан в стиле Арабских ночей и посвящен борьбе героя со злыми магами, но на пути его приключений Талабе встречается упырь его невесты, которого герой поражает копьем. Впоследствии Соут пояснял, что образ он лепил на материале заметок Турнефора и отчета о вскрытии Арнольда Павле.

В 1800 г. в Mилане по матриалам работы Даванцатти была поставлена опера Сильвестро Пальма “Я – Вампир”, но ничего кроме факта постановки оперы мне не известно, равно как и о поэме Джога Стагга 1810 года. В 1819-20г.г. Джон Китс пишет “Ламию” по мотивам рассказа Филострата и представлений 17 века о способности ламии принимать облик прекрасной девы. В его поэме жертва спасена от сверхъестественной соблазнительницы, но все равно умирает от тоски по ней.

Лорд Ратвен как первый литературный вампир

Однако это еще упоминания о вампире как об упыре. Первая серьезная попытка “привнести образ классического вампира в современную мифологию” была сделана не столько собственно лордом Байроном, сколько его врачом Джоном Полидори, который после смерти своего пациента и любовника обработал его черновики и издал в апрельском выпуске литературного журнала “Нью Мансли мэгэзин” от 1819 года повесть под названием “История Вампира” (Vampyre. A tale). Во вступлении к повести давался рассказ о вампирах Греции, указывалось, что “это очень распространенный миф” и приводился отчет о вскрытии Павле.

Краткое содержание истории вампира от Полидори таково. В Лондоне появляется странный человек по имени лорд Ратвен – классический байроновский типаж демонического соблазнителя, притягивающий и отталкивающий одновременно. Собственно, этот образ (включая хохот и пронзительный взгляд мертвых серых глаз) писался с Байрона, который четко держал репутацию мрачного аристократа-декадента, которая старательно подпитывалась слухами о том, что Байрон ежедневно пил уксус дабы поддерживать бледный и трупоподобный цвет лица, или убил одну из своих любовниц и пил ее кровь из кубка, сделанного из ее черепа. Ратвен привлекает к себе внимание главного героя, молодого аристократа который после смерти родителей живет с сестрой, и невзирая на предостережения друзей, они вместе путешествует по Италии и Греции. По пути герой знакомится с мифом о вампире как существе, которое для продления своей жизни раз в год должно погубить невинную девушку и выпить ее кровь, и именно так при странных обстоятельствах гибнет греческая девушка, которую он полюбил.

Однажды в схватке с горными разбойниками Ратвен получает смертельную рану и просит не хоронить его, а оставить его на скале так, чтобы первый луч лунного света упал бы на его тело. Взяв с героя клятву никому не говорить об этом событии в течение одного года и одного дня, лорд “умирает”, но когда наутро его тело собираются похоронить, обнаруживается только одежда и ножны от кинжала, которым была убита возлюбленная героя, который начинает догадываться, что с Ратвеном что-то не то. По возвращении в Англию молодой человек, подхвативший в пути горячку, обнаруживает, что Ратвен под иным именем флиртует с его сестрой, добиваясь свадьбы (естественно, день свадьбы – последний день срока “неразглашения”). Потрясенный юноша встречается с ним и требует оставить девушку в покое, но тот в ответ шантажирует его, утверждая что если он предаст огласке факт его смерти, девушка тем более будет опозорена – их отношения зашли слишком далеко. Сцена, однако, проходит когда герой уже находится в полубреду, и понять, умер Ратвен или все ему пригрезилось, неясно. Вскоре юноша умирает, но после его смерти его друзья, которым тот открыл тайну, уже после свадьбы врываются в дом жениха – чтобы выяснить, что Ратвен исчез, а сестра героя “утолила жажду вампира” (без комментариев, поясняющих, каким именно способом).

Как можно было заметить, лорд Ратвен далек от вампира в современном понимании. Он абсолютно нормально чувствует себя на свету, и его ночной образ жизни вызван исключительно вредными привычками. Он не пьет кровь постоянно – во всяком случае на процессе питания не делается акцента. Но именно этим произведением была проведена грань меж вампиром и упырем.

Упырь – уродлив, и почти везде его или наделяют зооморфными чертами, или он отчасти разложился и его нельзя спутать с живым. Ратвен, наоборот, красив и изыскан. Упырь относился к низшей мифологии и ими обычно становились крестьяне или люди, находящиеся как бы на периферии общества. Ратвен – аристократ, и после появления этого образа вампир же стал четко соотноситься с правящими классами. Можно сказать, что Полидори как бы наложил образ встающего из могилы на уже бытовавший образ демонического (в прямом или переносном смысле) соблазнителя, обладающего сверхъестественными способностями продлевать себе жизнь и красоту за счет соблазненных и покинутых жертв – вспомним некоторые варианты легенды о бессмертном дон Жуане. Эта чувственность особенно наложилась на пуританскую мораль викторианской Англии с ее “леди не двигаются” – мечты о запретном сексе, естественно носящие демонический оттенок, идеально наложились на архетип достокеровского вампира. В этом качестве вампир как бы вытеснил суккуба, занимавшего ранее эту “нишу”.

Сюжет оказался очень популярен – в течение второй половины ХIХ века по мотивам Полидори было поставлено несколько спектаклей, которые шли с аншлагом. Ратвен возвращался в многих обликах, становясь вымышленной знаменитостью не меньшей, чем затем Влад Дракула и фигурируя даже в водевилях и комедиях. Мода была распространенна не только в Англии, но и во Франции, где на эту тему писали даже Александр Дюма и Шарль Нодье, не говоря о менее известных драматургах.

Только в 1820 году по мотивам повести было написано три пьесы: “Лорд Ратвен и вампиры” анонимно выходит в Париже. “Вампир” Шарля Нодье (очень известный автор любовных пьес и романов), ставится в театре Де ла Порт Сен-Мартен, тоже в Париже, а ее перевод Джеймсом Р. Планше под названием “Вампир, или Невеста островов”, ставится в Лондоне. В 1829 на основе истории Нодье в Лейпциге ставится опера Генриха Маршнера “Вампир”. Пьесы заимствовали или имя, или линию сюжета, хотя из соображений единства места и действия первый раз Ратвена обычно убивали не разбойники, а сам герой, заставший его на месте преступления, но вынужденный выполнить последнее желание умирающего джентльмена. Естественно, кровопитие четко связали с продлением жизни и ввели мотив срока, до которого вампир обязательно должен напитаться.

Интересно рассмотреть то, что сделал с вампиром уже стареющий Александр Дюма, написавший свою пьесу в 1823 году. Действие перенесено в Италию и Испанию, при этом кроме Ратвена, в истории встречаются гули арабского типа, одна из которых влюбляется в героя настолько, что , заплатив своей жизнью, рассказывает герою, как именно можно убить Ратвена (освятив меч особым образом), в результате чего в отличие от оригинального сюжета “наши победили”. Вел Ратвен при этом себя как и любой герой Дюма, так что тема “черного плаща” вероятно появилась уже в это время. В других версиях события разворачивались в Шотландии или Венгрии, а в финале тело Ратвена просто замуровывали в глубокой пещере так, чтобы свет луны просто не мог его достать.

Между Ратвеном и Дракулой

Следующая заметная дата в эволюции образа вампира – 1897 год, когда Брэм Стокер создал графа Дракулу, однако пространство между этими событиями не было пустым. Под влиянием Полидори было написано множество “бульварных романов” на вампирскую тему, из которых стоит особенно отметить два: серия покетбуков общим объемом на 868 страниц “Варней-вампир или пир крови”, написанная в 1846-47г.г. Томасом Прескеттом Престом (автором целой группы “шокирующих” бульварных “романов с продолжением”, посвященных маньякам, людоедам, “черным перчаткам” и т.п.), и “Кармилла” Дж. Шеридана ле Фаню, образца 1872 года. Как и лорд Ратвен, сэр Френсис Варней (Уорни), венгерский граф, тоже специализировался в соблазнении и кровопитии невинных молодых женщин викторианской эпохи, хотя своими выпирающими клыками, скелетными когтями и оловянным взглядом мертвых металлических глаз, более напоминал чудовище, чем аристократа. Добавим к этому его лунатизм и привычку издавать ужасные сосущие звуки при “питании” и чудовищные вопли при охоте, и мы получим куда менее социально приемлемое существо чем большинство его братьев.

Тем не менее modus operandi и специфическая форма бессмертия, которой обладал Варней следовали образцу, установленному Ратвеном. Он мог быть убит, но мистические лучи лунного света, падающие на его труп, снова и снова оживляли его – для героя серии карманных изданий это было очень удобно, ведь главные гады, не менее, чем главные герои не умирают, а появляются в продолжениях. Кончилась его история, однако, тем, что в приступе меланхолии он прекратил свое существование, бросившись в огонь Везувия.

История Кармиллы была отчасти возвращением к корням вампира как хищника. Исследование Фаню сексуальных элементов легенды было весьма откровенно для его времени, внимание Кармиллы к рассказчице истории содержит много романтичного, а описание вампиризма содержит наиболее сжатый modus operandi современного вампира. Кармилла, точнее, Миркалла Камштайн (никому ничего не напоминает) выглядела на 19, но была штирийской графиней, умершей 150 лет назад. Ее основным типом добычи были молодые девочки, в дома которых она попадала под маской “девушки в беде”. Нападала она во время сна, принимая форму большой кошки для того, чтобы оставаться неузнанной. По сравнению с иными вампирами она поддерживала больше признаков жизни – не только свободно функционировала днем (хотя вставала поздно), но даже имела пульс. Правда, она должна была каждый день проводить некоторое время в гробу, точнее – гроб или пригоршню земли заменял собой саван.

Уничтожают Кармиллу достаточно стереотипично – рассказчица и ее отец сталкиваются с дядей одной из других жертв, ставшим охотником на нежить и знающим истинное имя Кармиллы. Та бежит, но напрасно – ее прослеживают до полного крови гроба, в котором обнаруживают неразложившееся тело. Затем – протыкание, сожжение и развеяние пепла по ветру.

Романов было много, и почти каждый интересен особыми деталями. “Четыре деревянных кола” Виктора Романа – любопытной инверсией, где вампиризм стал следствием укуса американской летучей мыши-кровососа. “Викрам и Вампир” Ричарда Бертона (1870) был насыщен индийской экзотикой – на героя напустили веталу, несколько адаптированного к европейскому пониманию. У графа Стейнбока, предметом “домогательства” вампира графа Вардалека был попавший под его оккультное влияние молодой человек, а высасывание жизни производилось не укусом, а поцелуем. Почти везде вампир охотится исключительно на близких или членов семьи, а бой с ним не представляет особой сложности – герои днем приходят в склеп, обнаруживают неразложившийся труп и без особых проблем протыкают его. Типичный пример этой истории – роман Ф. Марион Кроуфорд – “Ибо кровь есть жизнь” где погибшая невеста после смерти посещает своего парня, а его друзья узнают тайну и уничтожают тело.

Другой распространенный сюжет – вампир в поисках невесты, обычно чистой молодой девушки, кровь которой и придаст ему сил на то, чтобы прожить новый десяток лет (самый типичный пример – фон Оберфельс из романа Смита Аптона “Последний вампир”). В этом случае достаточно часто вампир имеет вполне человеческий облик и близок к чернокнижнику. Тема невесты фигурирует во многих произведениях, как трагедийных (смерть в первую брачную ночь) так и фарсовых (решение отравить вампира, подсунув ему “использованный товар”).

Конкретный образ вампира как существа, обладающего набором определенных признаков, тогда еще не оформился, но мода породила достаточное количество рассказов на околовампирскую тематику, где фигурировали не только кровососы или растения-убийцы (”Цветение странной орхидеи” Герберта Уэллса 1894г. или “Розовый ужас” Фреда Уайта в 1899), но и разнокалиберные существа, питающиеся жизненной силой (прообраз “вампира энергетического”, первый тип которого появился в 1896 г.) К таким типам относится героиня романа Реджинальда Ходдера “Вампир” – глава кружка оккультистов, которая при помощи некого артефакта использует жизненные силы других для поддержания своей молодости. Другой пример – “Некромант” Г. В. М. Рейнольдса 1857 года (кстати, первое упоминание термина “Necromancer”), где тоже эксплуатировалась идея использования жизненной энергии чужих для продления собственной жизни.

Вампирской темы касались и Бодлер, и Киплинг, и Конан-Дойль, – я имею в виду не историю из рассказов о Шерлоке Холмсе о вампире в Сассексе (как мы помним, там укус вампира имитировали), а повесть “Паразит”, хотя там речь шла о вампиризме психическом. На российской почве этим отличился Алексей Толстой, чьи рассказы “Семья вурдалака” и “Упырь” появились в 1841 г. – до распространения у нас вампирской моды. И хотя в одном упырь так и не проявляется, а другой повествует о классических упырях, они являются заметной вехой.

Сюда же можно отнести и разнообразные журналистские истории, которые, хотя и выдавались за репортаж о реальных фактах, тоже были выдумками на жареную тему. Многие такие истории, однако, послужили очень хорошей отправной базой для литературных сюжетов. Распространенной была, например, история о вампире из Croglin Grange. События вроде бы имели место в Англии в начале 19 века, однако места с таким названием в Англии нет. Некая семья из двух братьев и сестры, поселилось в означенном поместье. Однажды вечером сестра увидела два пылающих огня, движущиеся к окну ее спальни. Постепенно она поняла, что эти огни – злобно пылающие глаза некого человекоподобного существа. Когда это приблизилось, она смогла увидеть его скелетную форму, клыки и когти. Братья сбежались на крик, но было уже поздно…

Когда молодая леди поправилась, семья снова появилась в поместье – существо тоже появилось снова, но на сей раз сестра была менее парализована страхом и закричала раньше. Браться, которые спали с пистолетами под рукой начиная с первого дня, появились и отогнали чудовище, прострелив ему ногу. Затем они начали преследование монстра, которое привело их к наследственному склепу. Внутри все было в беспорядке, за исключением одного гроба, открытие которого обнаружило там вампира с поврежденной ногой, какового немедленно сожгли.

Дракула Брэма Стокера

Появлением того образа вампира, который мы теперь привыкли воспринимать как эталон, мы в основном обязаны Абрахаму (Брэму) Стокеру, первая публикация романа которого случилась в 1897 году.

Впрочем, Дракула не был Дракулой с самого начала. Изначально действие романа планировалось не в Трансиьвании, а в Штирии (там, откуда была Кармилла). Смену декораций связывают с знакомством Стокера с путешественником и востковедом Арминием Вамбери, рассказавшим ирландцу историю транисльванского князя Влада Дракулы и упоминаемым в романе в качестве знакомого и консультанта ван Хельсинга. Засев после этого в своем загородном доме в Уитби (это место тоже описано в романе), Стокер начинает активно изучать материалы по трансильванскому фольклору типа “Земля за Лесами. Трансильванские Суеверия” Эмили Жерар (1888), где приводилась достаточно подробная история Влада Дракулы, или работу У. Уилкинсона, бывшего консула в Бухаресте “Account of the Principalities of Wallachia, Moldavia, etc.” Результатом было соединение образа демонически немертвого соблазнителя с такой колоритной самой по себе личностью, как Влад Тепеш.

Скажем потому пару слов об историческом аналоге главного героя романа. О Владе Цепеше (”Владов Дракул” было два – сам “сажатель на кол” Влад Третий и его отец, а “Дракул” вообще – около шести) написано много, и в этой статье я воздержусь от приведения его полной исторической биографии, обратив внимание лишь на некоторые моменты. По мнению ряда специалистов, в румынской истории Влад является примерно тем же, кем для русской является Александр Невский. Этот государь первым дал отпор агрессии как с Севера (Венгрия) так и с Юга (Турция) и первый сделал это успешно. Однако своих хроник валахи не вели, и все, что мы знаем о Дракуле, мы знаем от его исторических противников, не поленившихся расписать его кровожадность. Не сохранилось даже его настоящего изображения, – ни один из двух портретов Дракулы не аутентичен – все они сделаны с рисунков на памфлетах того времени.

Историческая традиция не связывает кровожадность Влада Дракулы и вампиризмом. В “Сказании о Дракуле”, датированном 16-м веком и изучаемом в качестве учебного пособия студентами некоторых филфаков , его называют продавшим душу дьяволу, но не упоминают ни того, что он пил человеческую кровь, ни того, что после своей смерти покойник продолжал активные действия – образ властителя-кровопийцы был чисто переносным. Более того, – в одном из памфлетов того времени Влада сравнивали с кровососом, но не с монстром, а с вошью, которая присосалась к здоровому телу Европы и паразитирует на ее доверии и необходимости защищаться от турок. Тем не менее это не важно- подобно Владимиру Красну Солнышку или Ивану Грозному, образ Влада во многом мифологизировался. Пил ли он кровь, нет ли, однако образ его со временем обрастал всё новыми жуткими подробностями, и народная молва наделяла его всё более жуткими мистическими возможностями. Со временем грань между реальным и нереальным персонажем становилась всё тоньше, и, наконец, стёрлась совсем.

Но вернемся к Стокеру, который был первым автором, создавшим сагу о трансильванском графе по мотивам переработанного им народного эпоса. Правда, разрабатывая легенды, он намешал в одну кучу все – даже превратил валаха в трансильванского венгра-секлера. В фольклоре, к примеру, оборотень и живой мертвец отличны друг от друга, но когда этот фольклор начинают обрабатывать и писать нечто “по мотивам”, типажи достаточно сливаются – отсюда способность превращаться, которой обладал Дракула и которой теперь обладает изрядное число вампирских типажей. Меж тем цыгане Косова, к примеру, полагают, что вампиры обречены скитаться по земле, до встречи с волком, который разорвет их – оборотень противопоставлен мертвецу.

Говорят, что сам типаж лица и пластики Стокер писал с Ференца Листа, который, будучи безумно талантливым дирижером, обладал характерной внешностью. Оказал влияние и театр того времени – Стокер был менеджером театра Lyceum и хорошим другом его руководителя – Генри Ирвинга. Плащ и многие детали образа были украдены у Мефистофеля, а кордебалет из трех вампирок-помощниц напоминает многим трех ведьм из Макбета.

Стокер как бы канонизировал образ вампира, закрепив его облик и дав совокупность признаков. Устами Ван Хельсинга (так было положено и начало тенденции создавать охотников на вампиров с голландскими фамилиями) автор описал как набор сверхспособностей вампира (управление мертвыми, вызывание тумана и грозы, превращение в животных, просачивание и превращение в туман), так и набор слабостей, включая запрет на вход без разрешения, страх бегущей воды, слабость на свету, неотражение в зеркале и неприятие распятия или причастия.

Заметим, что хотя на свету Дракула был слаб, солнечные лучи его не жгли – под ним он просто не отличается от обычного человека и может применять свои способности лишь вблизи ящиков (кстати – в самой книге это именно ящики а не гробы!) с родной землей, от которых он “подзаряжается”. Он отгоняется народными средствами типа чеснока, но о серебре прямого упоминания нет, и основным оружием против него в ночное время служат предметы культа – Стокер писал как христианин и пуританин.

Однако были и некоторые нововведения. Первая касается происхождения вампира – четкое отделение жизни от смерти, в результате которого в некоторых ролевых играх вампира не относят к нежити столь безаппеляционно. Упырь романов до Стокера – безусловно оживший или оживающий (подобно Ратвену или Уорни) покойник. Влад Цепеш – непонятно, ибо в отличие от своих наложниц, мучивших Харкера в его отсутствие и убитых по классической процедуре, сам Дракула не умирал и восставал из гроба. И хотя убивают его в подражание классике ударами в горло и сердце, оружие это не серебряное и не магическое – по сравнению с Ратвеном или Уорни граф куда менее неуязвим.

Стокер не дает безусловной причины вампиризма Дракулы, но устами своих геров говорит, что Дракулу никто не кусал, и он получил это как часть Тайного Знания (наряду с пониманием языка зверей) в некоей “шоломанче” (школе Соломона), где наставником был сам дьявол, который раз в сто лет “выбирает себе Ученика и сажает его на Дракона”. Школа эта фигурирует в книге Эмили Жерар.

Вторым важным моментом был переезд вампира, который как бы окончательно подчеркнул его переход из хтонических монстров в “современную мифологию”. Вначале граф живет, как и полагается хтоническому монстру, в отдаленном замке на краю цивилизованного мира, а потом переезжает в Лондон, где активно приобщается к современной культуре. Стокер несколько видоизменил традицию, согласно которой упырь не мог отдаляться от своего захоронения, обойдя это путешествием в гробу с родной землей (эта идея тоже получила дальнейшее развитие позже). С той поры вампир окончательно превратился в монстра Большого Города.

Вообще же роман Стокера, как и “Франкенштейн”, стоит рассматривать как произведение, сочетающее черты романа ужаса и научной фантастики, сюжет которого есть столкновение современной техники и древних сил. В свое, викторианское время он воспринимался как роман о будущем, фантастика, равная Жюлю Верну, когда гальванизм и опыты по оживлению лягушачьей лапки под действием тока вызывали не меньше шума чем современные разговоры о клонировании. Ведь в нем показано очень много технических достижений того времени – путешествия на паровозах, кинематограф, куда ходят Дракула и Мина, новейшие техники переливания крови, звуковые дневники и т.п. Даже метод написания “отрывками из писем и дневников” создавал ощущение ритма века и взгляда с разных ракурсов, делающий его как бы более кинематографичным.

Третьим отличием был процесс творения вампира – именно Стокер был первым, кто заставил жертву пить кровь вампира. Правда, этот момент несколько затушеван, и несколько непонятно, и симптоматика Люси чуть отлична от того, что происходило с Миной.

Граф был также первым вампиром, способным ползать вертикально по стенам подобно ящерице и превращаться в летучую мышь. Этот зверек ассоциируется с нечистью достаточно давно – странный образ ночного животного и зверя-птицы со странно искаженным лицом и тонким голосом. Не случайно почти все летающие монстры перепончатокрылы. Правда, кровососущую летучую мышь назвали вампиром уже потом, причем со второй попытки – большие и страшно выглядящие листоносы оказались мирными вегетарианцами, а истинный вампир по размерам равен воробью.

Сейчас книга Стокера является неофициальной “Библией вампиров”. О причине такой популярности романа существует несколько версий, ибо с литературной точки зрения он достаточно затянут и местами нуден. Многие считают, что дело не в привлекательности книги, а в глубинных образах, затронутых Стокером чуть более серьезно чем в совсем бульварном жанре. В условиях викторианской Англии Дракула (роман писался на фоне процесса Оскара Уайльда, кстати, хорошего знакомого Стокера) стяжал славу как выразитель темных инстинктов в противовес сентиментальным женским образам, особенно Мины. Кроме того, сочетание образа упыря и реальной исторической личности сделало образ как бы более объемным и отчасти поставило его в один ряд с приключенческими романами-путешествиями, ибо для англичанина конца 19 века Карпаты были экзотикой не меньшей, чем Индия.

Учитывая профессию Стокера (театральный менеджер), роман был быстро поставлен. Первым актером, сыгравшим Дракулу, был Гамильтон Дин, давний друг семейства Стокеров. Трагик и специалист по персонажам типа Мефистофеля, он естественно перенес многое из своего амплуа и на образ вампира. В 20-х годах пьесы по мотивам романа уже шли в обоих полушариях, а лондонский спектакль 1927 года выдержал 250 представлений.

Интерпретация Дина окончательно закрепила образ вампира-красавца, моложавого, чисто выбритого, в черном плаще и вечернем костюме, хотя в самой книге Стокера он старик, и Харкер специально обращает внимание и на странные манеры, и на неприятное дыхание, и на волосатые ладони, и на гуцульские усы.

Книга, кстати, наложила отпечаток не только на самого Дракулу, но и на его родину, которая была увековечена в целой серии РПГ – Сильвания в ВарХаммер-е, Валачан на Равенлофте или Трансполония на Анакене. А сейчас на его родине в Сегишоаре строится Дракулалэнд…

Эволюция образа после Графа. Вампир в кино, на ТВ и комиксах

Наложение легенд об упырях на легенду о Дракуле придало новообразованию изрядную долю эпичности и, кстати, закрепило написание термина через i. Как и Ратвен, Влад Цепеш вырвался за рамки одного автора и стал героем не одного романа. Понятно, что в разных пьесах или экранизациях Дракула стал обладать разным набором способностей, как бы став воплощением образа вампира вообще. За графом пошли косяком его жены, дети и вдовы (закрепившие в кино типаж женщины-вамп), с другой – появилось еще некоторое число графов – Мора, Алукард, Иорга Блэкула…

Хорошим (действительно хорошим) примером вампирской бульварной литературы постдракулического типа начала ХХ века является повесть “Вампиры” автора, скрывшегося под псевдонимом Б.Олшеври. Хотя история вампиров у Олшеври связана с домом Дракула, от Стокера осталось только имя. В остальном присутствуют классические для того времени образы таинственного замка с семейными тайнами или развязывание сюжета посредством вставления в текст дневников или писем.

Вампир по Олшеври является опасным противником – оба раза попытки его победить по сути терпят крах или заканчиваются только временной иммобилизацией. В повести много и идей технических – способность вселения вампиров в свои в портреты и попытка связать их с культом Кали. Дана там и попытка более серьезно описать процесс “засасывания”, есть понятие о существовании вампирской структуры, хотя она только намечена.

Получившийся образ обновленного вампира получился очень кинематографичен, и потому уже в фильмах начала ХХ века эта тема начала занимать изрядное место. Современная фильмография одного Дракулы насчитывает 161 фильм ужасов о нем или его потомках, и потому остановимся на тех картинах, про которые я могу хоть что-то сказать.

Первый кинофильм о вампирах “Тайны Дома Номер 5″, – был произведен в Великобритании в 1912 году. В 1920 в России, как говорят, сняли первый фильм о Дракуле, но ни одной копии не осталось в живых. Звучит странновато, и потому проще представить себе, что первый фильм, основанный на романе, был сделан в Венгрии в 1921.

В 1922 немецкая компания Prana Films сняла знаменитого “Носферату”, известного образом вампира в исполнении Макса Шрека – лысого уродца с оттопыренными острыми ушами. Сюжет этого фильма, запомнившегося замечательным для того времени видеорядом и режиссурой Фрица Мурнау, был настолько скалькирован со стокеровского, что вдова Стокера успешно предъявила иск, чтобы заиметь и уничтожить все копии фильма, но, к счастью поклонников этого фильма ужаса, дело ограничилось тем, что героев переименовали в стокеровские, хотя действие по-прежнему разворачивалось не в Лондоне, а в Бремене, где с приездом вампира начинается чума.

Вампир в исполнении Макса Шрека был возвращением к более древнему образу вампира как существа несущего смерть и болезнь, связанного более с паразитами типа крыс чем с волком или летучей мышью, а созданный типаж был настолько жуток и естественен, что даже вызвал своеобразный римейк – фильм “Тень вампира”, в котором обыгрывается история настоящего вампира, приглашенного на роль в кино реалистичности для.

Кстати, вроде бы именно в этом фильме вампир впервые красиво сгорел под лучами солнца. До того пассажи “и не может он вынести света дня” воспринимались как указание на то, что свет пугает или ослабляет вампира, делая его существом ночи и сумерек, но тот же Дракула вполне передвигался по Лондону облачными вечерами. Однако и здесь носферату сгорел не оттого что попал под солнечные лучи, а оттого что сбылось условие – девушка, чистая душой, сама предложила чудовищу свою кровь и продержала его у своего ложа до петушиного крика.

Другой известный исполнитель роли вампира – Бела Лугоши, который снялся в четырех фильмах на вампирскую тематику, в том числе полупорнографической “Дочери Дракулы”, и во многом отвечает за тот образ аристократа со странным акцентом, который застрял в массовом сознании (его фразы типа “Доб-брый веч-чер” или “Я никогда не пью (пауза) вина”, стали классикой).

Впервые Лугоши начал играть вампира на американской театральной сцене в 1927 году, как раз тогда, когда Тодд Браунинг снял первый полнометражный звуковой фильм на вампирскую тематику – “Лондон после полуночи” (в главной роли Лон Чейни). Он же сняли и американскую киноверсию Дракулы с “настоящим трансильванцем” в главной роли. Картина вышла на экраны в 1931 году. Изображение Лугоши было настолько эффективно, что он так и не вырвался из этого амплуа и остался в истории кино как актер игравший вампиров, лишь иногда перемежая их ролями безумных ученых (”Plan 9 From Outer Space” (1959) – его последний фильм).

В 1932 вышел кинофильм “Vampyr”, представленный Карлом Теодором Дрейером, который был посвящен не Дракуле, а Кармилле, в 1936 Universal Pictures выпустила “Дочь Дракулы”. В 1943 вышли “Возвращение вампира” Л. Лендерса и “Сын Дракулы” от тех же Universal Pictures с Лоном Чейни-младшим в главной роли. В 1944 – “Ужас Дракулы” с Джоном Каррадином.

До конца Второй мировой войны образ вампира в европейской культуре был достаточно статичен и варьировался от произведения к произведения в рамках ограниченного набора черт. В это время определенного упадка романтической тенденции вампирская тема тоже стала сказочно-попсовой и существовала преимущественно в комиксах или дешевых кино- и телепродукции. В основном она развивалась по принципу “Дракула здесь, Дракула там” (амурно-гастрономические похождения графа в Турции, Испании и Мексике, и стала настолько избита, что в 1954г. “Кодекс Комиксов” даже принял специальное решение о том, чтобы вампирическая тема перестала их заполнять.

Тем не менее создавалась не только попса. В 1942 появился “Asylum” (Убежище) А. Ван Вогта – первая история о вампире иноземного происхождения, а в 1954 Ричард Матесон, представил в ” Я – Легенда” вампиризм как болезнь, которая изменяет тело, отказавшись от трактовки вампира как нежити. Иной формой жизни вампиры являются и в “Они жаждут” Боба МакКаммона. Этот момент достаточно важен, ибо такая версия вампира могла принадлежать не только сказочной, но и научной фантастике, где тема чудовища-мутанта достаточно часта. Рамки существенно расширились, и в1957 Роджер Корман снимает фильм “Неземной” – первый фильм о вампире в жанре научной фантастики.

В шестидесятых и семидесятых, возрождение серьезного кино о вампирах было вызвано деятельностью Британской компании Хаммер Фильмз, которая подняла новую волну интереса к вампирам своим первым фильмом о Дракуле, выпущенном в США как “Ужас Дракулы” (режиссер Теренс Фишер). Компания произвела шесть картин про Дракулу плюс достаточное число фильмов на вампирские сюжеты (звездой которых был Кристофер Ли, снявшийся затем в целом ряде вампирских фильмов и считающийся вторым знаменитым актером-вампиром после Лугоши), включая экранизацию “Кармиллы” ле Фану. Кажется, ей же сделано и нечто вроде документального фильма “Знаменитые монстры киностраны”, который ознаменовал всплеск интереса к фильмам ужасов в США вообще…

В это же время сериалы с участием вампиров появляются на телевидении. Первая телепьеса появилась в 1956. Затем последовали первые комедии ужасов с персонажами-вампирами, – “Семья Аддамсов” и “Манстеры” (Munsters), по материалам которых была создана первая серия книг комиксов, отображающих персонажа-вампира после снятия запрета с вампирской темы. В 1966 на телевидении Эй-би-си в дневное время дебютировали “Темные тени”. Этот длинный сериал абсолютно неизвестен у нас, однако на Западе он считался культовым, породил море фэн-клубов и конвенций и потому не может не быть упомянут. В 1969 появилась “Вампирелла” – один из самых длинных серий комиксов, а Би-би-си делает первый полнометражный телефильм (в главной роли Денхольм Эллиот). В 1971 выпускает первую книгу комиксов “Могила Дракулы” такая компания, как “Марвел комикс”. Вампирская тема снова занимает в них достаточное место вплоть до 1983, когда некий ас-оккультист “убивает всех вампиров в мире” супергероев Марвел”, таким образом убирая их из этого издания на последующие 6 лет.

Дальше можно продолжать и продолжать, перечисляя названия фильмов и имена актеров. “Ночной сталкер” с Даррином Макгэвином (1972 ), “Дракула” “Дан Куртис Продакшн” (1973), с Джеком Паланса в главной роли, сделанная специально для телевидения. “Вампиры” Ненси Гарден того же года, которые начали новую волну литературы на эту тему для детей и юношества, трехчасовая версии книги Брема стокера на Би-би-си (1977), “Дракула” “Юнивёрсал Пикчерз” (1979) с Фрэнком Лангелла в главной роли, “Носферату – призрак ночи” Вернера Герцога того же года, и множество современных фильмов – Потерянные Мальчишки” (Lost Boys), “Дракула Брэма Стокера” (1992), поставленный Френсисом Фордом Копполой, “Интервью с вампиром” (1994), “Дракула. Мертв и доволен этим” (1996), “Вампиры Джона Карпентера”, “Ночь страха”, “Бал вампиров” Романа Полански, где была сделана первая попытка связать всех знаменитых вампиров в один сюжет, “Revenant” Р. Эльфмана и снятый в подобной эстетике “Блэйд”, “Дракула-2000″ и “Вампир в Бруклине” последний как пример сюжета, на полностью афроамериканском материале. Из недублированного у нас – “Near Dark”, “Subspecies”, “Nadja”, “The Addiction” и “The Hunger”, а также “вампирское” кун-фу гонконгского производства, где фольклорные мотивы смешались с пришедшими с запада штампами (например, у цзян ши появились клыки). Под занавес – гомосексуальное вампирическое шоу “Сосет Дракула ли на самом деле?” (или “Дракула и ребята”).

Вообще же в роли вампиров отличилось немалое количество звезд кино – Крис Сарандон, Клаус Кински, Кристофер Ли, Том Круз, Стив Бартон. Нельзя не отметить Удо Кира, хотя большая часть фильмов с его участием не отличалась высоким общим качеством (”Кровь для Дракулы”). Из молодых актеров это Том Круз, Каспар ван Дин, Брэд Питт, Уэсли Снайпс, Эдди Мерфи и Антонио Бандерас.

Прорыв последней четверти ХХ века

Но вернемся к литературе. В середине 1970-х годов вампирская тема как бы пережила своеобразный ренессанс, заключающийся в попытке переосмыслить образ вампира и уйти от комиксового образа “любовничка с зубами”.

Во многом это произошло благодаря книгам Энн Райс, первая книга которой, “Интервью с вампиром” вышла в 1976 и была экранизирована в 1994, хотя в этот период были написаны и другие, не менее известные на Западе произведения – “Гостиница Трансильвания” Квинна Ярбро (1978), “Дракула (запись Дракулы)” Фреда Саберхагена, где Влад Тепеш показан более как герой, нежели как злодей, или “Салимов Удел” Стивена Кинга. Тем не менее решающий вклад внесла, конечно, Райс, автор достаточного количества романов как о вампирах, так и на другие “готические” темы. Ее главный герой, Лестат Лайонкур, является анти-героем, непохожим на более раннего вампира.

Как рассказывала она в одном из интервью, свой роман она писала в тяжелой депрессии, вложив туда очень много личных переживаний. Например, девочка-вампир – в действительности ее раноумерший ребенок, Лестат – то, кем она бы хотела быть, а Луи – тот кто она есть. Именно потому в дальнейших хрониках, вышедших со значительным интервалом (”Вампир Лестат” выходит в свет только в 1985) получилось много непоследовательного – например, превращение Лестата, который вначале был примером прекрасного зла, в чистого и хорошего, кормящегося только злыми.

Снятый фильм врезается в память гораздо сильнее не только благодаря звездному актерскому составу, но нас, интересует скорее то, что нового в образе вампира появилось после “Интервью”. Главным было именно то, что Райс дала вампирам историю, уходящую по времени за Влада Тепеша и представила вампира не как монстра-одиночку. Именно у нее появилась идея вампирского сообщества, давно существующего параллельно людям и имеющего достаточное количество правил функционирования, за нарушение которых вампира может даже ждать смерть на солнце.

Райс – это и попытка написать альтернативную мифологию, а также посмотреть на мир взглядом иного существа. Дракула назван “бредом сумасшедшего ирландца”, а большинство “патентованных” народных средств в действительности бессильны. Что же до психологии, то Лестат и К все же достаточно очеловечены, и в этом смысле следующий шаг был сделан Барбарой Хэмбли в “Тhosе who hunt the night” – там неплохо показана именно психология существа уже не являющегося человеком, а равно хорошо подмечены некоторые проблемы долгоживущего существа вообще.

Вторым моментом было усложнение процесса творения вампира второго порядка и введения принципа обмена кровью, когда именно выпитая жертвой кровь вампира инициировала превращение. Вампирская сексуальность стала более андрогинна и приобрела даже некоторые гомоэротические черты (в фильме это правда, выражено сильнее чем в книге). Конечно, у Райс вампир впервые укусил представителя своего пола не впервые, но до того вампиры все время кусали исключительно девушек, что подсознательно вкладывало, сексуальную начинку… Райс же отделила процесс кровопития от сексуального возбуждения, оставив дружбу или иные чувства, но подчеркнув асексуальность вампиров.

“Хроники” повлияли на большинство позднейших интерпретаций вампира. Творчество Энн Райс стимулировало не только новую волну книг и фильмов на вампирскую тему, но и появление такого вида неформалов, как готы, которых иногда сравнивают с романтиками типа Байрона и Шелли в современной интерпретации этого архетипа. Можно сказать, что отчасти готы в том виде, в котором существуют сейчас, возникли благодаря вампирской эстетике. Считается, что основной толчок развитию гот- культуры дала композиция 1979 года “Bela Lugosi’s Dead” группы Bauhaus вышедшая в саундтрэке фильма “The Hunger”, а затем готический имидж (бледные лица, круги под глазами) и эстетика формировались под сильным влиянием вампирского образа. Среди готов культовую популярность приобрели многие вампирские фильмы и романы.

Пик популярности готов пришелся на середину 90-х, и хотя сейчас они уже представляют из себя феномен, о котором знают все, и их не так уж много, посеянные ими всходы в виде книг, фильмов или ролевых игр активно растут. В России, правда, готы и ролевики пересекаются куда меньше. Возможно, это вызвано тем, что к моменту проникновения готической моды в СНГ их место в тусовке оказалось занято мелькоропоклонниками. Ниенна стала известна до бума на Анну Райс.

В конце века вампир подвергся новому преобразованию. Множество фильмов, романов и игр представляет вампира как “панка”, одетого в черную кожу – такие вампиры существуют в мире сумерек вне предписанного социального порядка и несут угрозу не только отдельным людям, но и обществу. Подобный образ “вампира на байке” появился после фильмов с Кристофером Ли и встречается и в “Потерянных мальчишках”, и в “От заката до рассвета”, и в “Блэйде”, где, невзирая на наличие более цивильных вампиров, Дикон Фрост относится к этой группе. Впрочем, по отношению к герою ван Дина он несколько вторичен.

Нельзя не отметить и такую интересную тенденцию, как попытки связать в один сюжет вампиров “из разных сказок”. Помимо фильма Полански, интересной попыткой создать литературно-теоретический альманах на эту тему была “Mammoth book of Vampires” 1991 года, в которой почти каждый отличившийся на ниве вампирологии написал рассказ или короткую повесть. Еще более удачным вариантом была книга Кима Ньюмана “Анно Дракула”, где “в одном флаконе” действуют не только Дракула и Ратвен, но и доктор Джекиль, доктор Моро, инспектор Лестрейд и совсем молодой Лестат.

Немного выводов об эволюции образа

Подведем итог и выделим основные тенденции модификации образа вампира “от лорда Ратвена до Дигона Фроста”.

Первая вытекает из рационализма второй половины ХХ века, стремящегося подвести под любой феномен минимальное логическое обоснование. Это стремление проявляется в желании обосновать существование вампира не только мистическими, но и физиологическими причинами, как бы вытянув его из фантастики мистической в фантастику квазинаучную, для которой образ мутанта более естественен чем образ живого мертвеца. Внешний облик вампира и его привычки при этом стараются сохранить без изменений.

Естественно, каждый автор пытался написать свое “научное обоснование существования вампиров” из которых наиболее стильной мне представляется “вирусная теория”, описанная Б. Хэмбли в “Те, кто охотится в ночи”. Не менее достойна “Империя ужаса” Брайана Стэйблфорда, интересная сочетанием средневекового фона и физиологической версии, выписанной с достоверностью специалиста по социологии и биохимии. В ней причиной вампиризма была иная ДНК (отчего вампиризм передавался не столько с кровью, сколько со спермой).

Рационализм повлиял и на попытку описать психологический рисунок поведения вампира, чего фольклорный монстр был совершенно лишен – ведь большая часть мифологических сущностей являются не столько сформировавшимися личностями, сколько носителями архетипов. Они лишены логики, психологии и мотивации поведения в человеческом понимании этих слов. “Придет серенький волчок и ухватит за бочок” – для фольклора абсолютно неважно, почему он хватает за бок, а не за шею, за которую ухватить удобнее; как он оказывается рядом с кроватью, на которой спит лежащий на краю, если все двери закрыты; наконец, что он делает в свободное от кусаний за бок время. С точки зрения фольклора, всё это абсолютно неважно – не ложись на краю, а то придет и укусит.

Однако сознание ХХ века требует понять, почему он кусает и что он при этом думает, – тем более что понимая противника, от него легче обороняться. В особенности это, естественно, касается существ человекообразных и мыслящих. В случае с вампиром внешняя демонизация образа стала уступать место психологическим проблемам, в результате чего вампир как бы становится существом, имеющим более одной мотивации, будь то страсть или голод. Внутри тенденции выделилось два направления – или вампир просто разрывается меж новым для него Голодом и своим человеческим прошлым, или присутствует попытка правильно расписать его психологию, отталкиваясь от таких особенностей жизни и его отношения к миру, как сопряженное с паранойей бессмертие и образ жизни ночного хищника.

Как говорят, первая попытка описания психологических проблем вампира была сделана в пресловутом фильме “Голод” (по роману У. Стрибера). Фильм о современных вампирах, был, вероятно, первым, где вампир был показан не как монстр, а как существо, разрывающееся меж голодом/зовом крови и стремлением сохранить остатки человечности. Но я его не видел, и потому, не считая Маскарада, считаю пока наилучшей попыткой описать чуждую психологию книгу, уже неоднократно помянутую мной Барбары Хэмбли.

Вторая тенденция заключается в постепенной интеграции вампира в современное общество. Вампир становится частью “новой мифологии” – он настолько влился в космополитичную культуру современной цивилизации, что как бы перестал принадлежать одной мифологической традиции. Вследствие этого реагирование вампира на элементы, связанные с отдельной фольклорной или религиозной традицией постепенно снижается, и вампиры конца ХХ века уже далеко не всегда болезненно реагируют на чеснок, не отражаются в зеркалах или страдают аллергией на святые символы.

Интеграция в общество проявляется и в стремлении отказаться от образа вампира как монстра, существующего в единственном экземпляре. Поначалу это было представление о том, что вампиры могут существовать группами, состоящими из хозяина и подчиненного ему стаи вампиров второго порядка, которые в случае его убийства теряют организованность или даже могут снова превратиться в людей. Вампир перестает быть монстром-одиночкой или замкнутой семьей, – их становится много по всему миру, их история уходит в седую древность, у них есть свои старейшины, законы, иерархия и система связи.

Многочисленность вампиров оказала влияние и на процесс создания вампиров второго порядка. При увеличении их числа идея о том, что каждая жертва вампира тоже становится вампиром, быстро приводит к их ураганному росту и голодной смерти ввиду вырождения человечества. Поэтому процесс пытались усложнить так, чтобы вампиром становится уже отнюдь не любой укушенный. Первоначально возникает идея, что не каждая жертва вампира встает из гроба потом – требуется осознанное желание сделать дитя. Затем появилась идея своего рода обряда или процесса обмена кровью, для которого требуется желание и вампира, и его жертвы. С другой стороны, достаточно часто при укусе не происходит момента смерти: трансформация проходит медленно и напоминает отравление, что обыгрывается в некоторых фильмах и книгах (типа lost boys) – при уничтожении вампа-создателя все вампиры второго порядка превращаются обратно в обычных людей…

© Алиса
Источник: www.alisavamp.narod.ru

Информация о книге

ОПИСАНИЕ: Тим Бертон /Tim Burton/ заслуженно считается иконой готической субкультуры и главным выдумщиком мирового кино. Изобретенных им незабываемых образов, уморительных, немыслимых и жутких, с лихвой хватило бы на дюжину режиссеров: хулиганская нечисть в «Битлджусе» (1988), перекошенная маска Джокера в «Бэтмене» (1989), несчастный «Эдвард Руки-ножницы» (1990), хихикающие инопланетяне, вырвавшие сердце у президента США, в «Марс атакует!» (1996), кровоточащее дерево в «Сонной Лощине» (1999), наконец, «Труп невесты» (2005) во всем его кладбищенском великолепии. На Венецианском кинофестивале 2006 года Бертон был удостоен почетного «Золотого льва» – «за вклад в киноискусство». Настоящий сборник представляет собой перевод самого свежего, третьего издания книги бесед Тима Бертона с его старым другом Марком Солсбери, бывшим редактором лондонского журнала «Empire» и автором ряда популярных киноведческих книг (например, «Под маской: Секреты голливудских изготовителей чудовищ»). Сборник предваряется двумя предисловиями Джонни Деппа – старого друга, именно от Бертона получившего «звездный билет» в «Эдвард Руки-ножницы» и только что блеснувшего в шестой их совместной работе, киноверсии мюзикла «Суини Тодд, демон-парикмахер с Флит-стрит» (2007).

Дина Суворова, редакционная рецензия:

МОРФОЛОГИЯ КОШМАРА

Тим Бертон – тот чувак с вечно всклокоченной шевелюрой, который придумал «Эдварда – руки-ножницы», «Суинни Тодда» и «Кошмар перед Рождеством». Глядя на него, можно подумать, что он попал в Голливуд прямиком из мультфильма. На самом же деле этот удивительный человек — выходец из благополучного американского пригорода с ухоженными газонами, кашемировыми свитерами и посудомоечными машинами.

Ребенком Бертон не выказывал особых талантов.

«Я делал все то, что любят делать другие дети: ходил в кино, играл, рисовал. Ничего необычного. <…> Толком я себя не осознавал: я не очень хорошо все помню, словно меня несло по реке событий. В общем, не лучшие годы моей жизни. Я не плакал во время прогулок и не рассчитывал на то, что дорога будет все время идти под гору. <…> Друзей у меня было немного, но в кинотеатрах шло достаточно всяких причудливых фильмов, так что можно было подолгу обходиться без приятелей и смотреть каждый день что-нибудь новенькое — эти фильмы словно вели с тобой диалог».

Причудливые фильмы — это примерно кино про Годзиллу, чудовище Франкенштейна и прочих симпатичных монстров. Почему-то Бертону нравились именно такие персонажи: одинокие мрачные чудища, извергающие гнев на все, что попадается под ногу. Но почему именно они? Сам режиссер отвечает на этот вопрос так:

«Мне кажется, большинство монстров воспринимаются, по сути, неправильно: обычно они гораздо чистосердечнее, чем люди, которые их окружают. Наверно, из-за того, что я никогда не читал, эти фильмы про чудовищ были моими сказками. Для меня это примерно одно и то же. Я хочу сказать, что сказки переполнены насилием, символикой и нарушают душевное спокойствие, пожалуй, даже в большей степени, чем «Франкенштейн» и тому подобное, чья мифическая, сказочная природа более очевидна. Однако такие волшебные истории, как сказки братьев Гримм, пожалуй, ближе к фильмам типа «Мозга, который не хотел умирать»: они отличаются грубостью, жестокостью, причудливым символизмом. Повзрослев, я догадался, что подобные пристрастия были протестом против пуританской, бюрократической семейной атмосферы пятидесятых».

При этом пятидесятые — как раз то время, когда внимание к семейным ценностям в Америке вызвало революцию в жилищной архитектуре. Правительство субсидировало своих граждан, создавая им все условия для покупки домов. Строительство этих домов в пригородах происходило массово и крайне энергично, во имя идеи «бесконфликтной семейной жизни». Это значит, что планировщики отказывались от «одноцелевых помещений, таких, как прихожая и столовая, заменив их гибкими, полифункциональными комнатами, изменяющими свое назначение в зависимости от потребностей повседневной жизни и уменьшающими домашнюю работу. Федеральная жилищная политика основывалась на том, что «семья больше не является ни основной экономической, ни социальной единицей». Применительно к планированию жилища это означало, что не было больше никакой потребности в чердаках, сараях, высоких потолках, рабочих комнатах, помещениях для шитья и т.д. В связи с упрощением процесса приготовления пищи отпала необходимость в кладовках и больших кухнях. Утрата семьей ее социальной роли повлекла за собой отказ от больших гостиных и огромных лестниц прошлых лет» (А. Карлсон. Общество, семья, личность. Социальный кризис Америки).

Парадоксальным образом внимание национальной внутренней политики к семье фактически обернулось развалом этой самой семьи. Домохозяйки потеряли связь с родственниками, но не укрепили отношений с соседями. Масса свободного времени, проводимого в одиночестве, повергало молодых женщин в депрессии, чего почти никогда не случается в традиционных обществах, где сильны внутриклановые связи. На смену домам, где жили несколько поколений родственников с их старыми бабушкиными сервизами, потемневшими от времени мезузами и швейной машинкой, на которой дедушка обшивал всю общину, пришли обезличенные, чистенькие универсальные домики с одинаковыми гарнитурами.

«Хотя я и вырос в пригороде, до сих пор не могу понять некоторых его особенностей, — вспоминает Бертон. — Например, какая-то неопределенность, пустота, — и в моей семье это присутствовало в значительной мере. На стенах в нашем доме висели картины, но я не помню, нравились ли они моим родителям, купили они их или кто-то им их подарил. Словно они всегда там висели, но никто никогда не останавливал на них взгляда. Помню, как-то сидел, глядя на одну из них, и думал: «Что, черт возьми, это значит? Зачем тут эти смолистые гроздья? Откуда они их взяли?..
Если ты вырос в пригороде, это значит, что ты провел детство в таком месте, где нет ощущения истории, ощущения культуры, где полностью отсутствуют какие-либо страсти. Не помню, чтобы кому-нибудь нравилась музыка. И никакого проявления эмоций. Все было очень странно. «Почему эта вещь здесь?», «На чем я сижу?» — ты никогда не чувствовал какой-либо связи с предметами. Тебя принуждали или приспособиться и отказаться от значительной доли своей личности, или создать свой очень прочный внутренний мир, где ты мог бы чувствовать себя изолированным от других».

Отсюда и монстры: в большинстве своем отверженные и нелепые, часто агрессивные и всегда очень ранимые. Рассказывая свои мрачные истории, Бертон как будто вновь возвращается в детство, где ему так не хватало всех этих сказок о смерти, крови и жертвоприношениях – сказок, которые у каждого еврейского ребенка есть в избытке. Азазель из книги Еноха – предводитель допотопных гигантов, восставших против Бога, – чем не Годзилла? Или другое существо: «6 Кто может отворить двери лица его? круг зубов его – ужас; 7 крепкие щиты его – великолепие; они скреплены как бы твердою печатью; 8 один к другому прикасается близко, так что и воздух не проходит между ними; 9 один с другим лежат плотно, сцепились и не раздвигаются. 10 От его чихания показывается свет; глаза у него как ресницы зари; 11 из пасти его выходят пламенники, выскакивают огненные искры; 12 из ноздрей его выходит дым, как из кипящего горшка или котла. 13 Дыхание его раскаляет угли, и из пасти его выходит пламя». Это сегодня его узнает в лицо каждый первый и, не особенно испугавшись, назовет имя: крокодил. Но когда-то он был явлен свету в первый раз, и наверняка даже сам создатель смотрел на это чудо с радостным изумлением.

Таким образом, персонажи Бертона – это герои мифов, которых у него не было, и всех их Бертон, как настоящий творец, создает из подручных материалов. Мертвую невесту – из древесного сучка; из садовых ножниц – Эдварда – руки-ножницы; монстра-сельдерея – из травки, растущей на огороде. А что, нормальная такая мифология. Глиняный голем в этом мире почувствовал бы себя как дома.

© Дина Суворова (9 июня, 2008)
Источник: www.booknik.ru

Фильмография: Режиссер

2010 Алиса в Стране чудес /Alice in Wonderland/

2009 Франкенвини /Frankenweenie/
2007 Суини Тодд, демон-парикмахер с Флит-стрит /Sweeney Todd the Demon Barber of Fleet Street/
2005 Чарли и шоколадная фабрика /Charlie and the Chocolate Factory/
2005 Труп невесты /Corpse Bride/
2003 Крупная рыба /Big Fish/
2001 Планета обезьян /Planet of the Apes/
2000 Мир Стэйнбоя /World of Stainboy/

1999 Сонная лощина /Sleepy Hollow/
1996 Марс атакует /Mars Attacks!/
1994 Эд Вуд /Ed Wood/
1992 Возвращение Бэтмэна /Batman Returns/
1990 Эдвард руки-ножницы /Edward Scissorhands/

1989 Бэтмэн /Batman/
1988 Битлджюс /Beetle Juice/
1985 Большое приключение Пи – Ви /Pee-wee’s Big Adventure/
1984 Франкенвини /Frankenweenie/
1982 Винсент /Vincent/
1982 Гензель и Гретель /Hansel and Gretel/
1982 Луау — вечеринка по-гавайски /Luau/

1979 Гибельный доктор /Doctor of Doom/
1979 По следам монстра-сельдерея /Stalk of the Celery/
1971 Остров доктора Агора /Island of Doctor Agor/

Фильмография: Сценарист

2009 Франкенвини /Frankenweenie/
2005 Труп невесты /Corpse Bride/
2000 Мир Стэйнбоя /World of Stainboy/
2000 Потерявшийся в Оз /Lost in Oz/

1993 Кошмар перед Рождеством /Nightmare Before Christmas/
1990 Эдвард руки-ножницы /Edward Scissorhands/

1988 Битлджюс /Beetle Juice/
1984 Франкенвини /Frankenweenie/
1982 Гензель и Гретель /Hansel and Gretel/
1982 Луау — вечеринка по-гавайски /Luau/
1982 Винсент /Vincent/

1979 По следам монстра-сельдерея /Stalk of the Celery/
1979 Гибельный доктор /Doctor of Doom/
1971 Остров доктора Агора /Island of Doctor Agor/

Ссылки

- Любимые актеры: Джонни Депп / Johnny Depp
- Эдвард руки-ножницы /Edward Scissorhands/, 1990
- Суини Тодд, демон-парикмахер с Флит-стрит /Sweeney Todd the Demon Barber of Fleet Street, 2007.
- страничка режиссера на imdb.com
- Тим Бертон на Википедии
- Русскоязычное сообщество поклонников Тима Бёртона
-

Дэн Симмонс «Зимние призраки»
Оригинальное название: A Winter Haunting
Мистика, ужасы/ Роман/ Пер.: Е. Королева
Издательства: Эксмо, Домино/ Серия: “Книги мифов и призраков Дэна Симмонса”/ 2007

ЗАТЯНУВШЕЕСЯ ЛЕТО, НЕУКЛЮЖАЯ ЗИМА

В каждом жанре есть свои штампы и избитые приемы. Романы ужасов частенько эксплуатируют один и тот же сюжет о детишках в каком-нибудь тихом американском городке. Ребятишки живут-поживают, дружат-враждуют между собой, но вот появляется вселенское Зло – и они, как и свойственно будущему поколению великой нации, дают Злу убедительных тумаков. Чтоб впредь неповадно было. Обязательная составляющая таких романов – описания повседневной жизни детишек, их родителей, родственников, учителей и прочих фоновых персонажей.

Нельзя сказать, чтобы штампы всегда складывались в нечто занудное и нежизнеспособное. Многое зависит от таланта и от чувства меры писателя. В конце концов, были ведь «Что-то страшное грядет», «Жизнь мальчишки», «Оно» – романы не просто достойные, но, пожалуй, лучшие в своем роде. Казалось бы, уж Симмонс-то с его талантом – ну чем хуже?!

Оказалось – всем. «Лето ночи» – роман невероятно затянутый и столь же занудный. Бытовуха не просто заедает: многостраничные и предсказуемые описания похожи на болотную трясину, в которой захлебываешься и тонешь. Старая школа, учителя-мерзавцы, команда мальчишек, которые сражаются с древним Злом, – все это напоминает второсортную кальку с лучших романов жанра. А уж само Зло, кажется, перебралось сюда из пародий на «ужастики». Представьте: в школе установлен колокол, некогда отлитый семьей Борджиа из расплавленной Стелы Откровения, «которая в Египте была известна как «корона смерти» и ее необыкновенная трансформация была предсказана в «Книге бездны». Стела, перевоплотившись в колокол, по-прежнему требовала жертв — и через шестьдесят лет, шесть месяцев и шесть дней после пробуждения колокола должен был наступить Апокалипсис. Смешно? А ведь Симмонс все это писал с очень серьезным выражением лица!..

Похоже, «Лето ночи» – во многом важный для Симмонса роман, он вкладывал туда в первую очередь личные воспоминания и пытался нащупать, воссоздать атмосферу собственного детства. Не получилось. Бывает.

Однако писатель не удержался и через одиннадцать лет вернулся в Элм-Хейвен вместе с одним из героев — Дейлом Стюартом. В «Зимних призраках» 52-летний писатель Стюарт находится на грани отчаяния: жизнь его разрушена, причем по собственной вине. Молодая любовница, ради которой он бросил жену и дочерей, оставляет героя. Как жить дальше? Ради чего? Он пытается покончить самоубийством – неудачно. Ходит на приемы к психиатру, а в итоге решает вернуться в город, где сорок один год назад умер его лучший друг. От чьего лица и написан роман «Зимние призраки».

В общем-то, книга получилась удачнее «Лета ночи», хотя все равно – слабой. Да, роман намного короче предыдущего, но слишком завязан на его событиях. Симмонс вынужден пересказывать то, что читатель «Лета» уже знает. Баланс между мистикой и психологизмом выдержан, однако мистическая составляющая книги по-прежнему нелогична, а ситуации, в которые попадает Дейл, словно позаимствованы из множества аналогичных ужастиков. Даже не верится, что этот же писатель создал «Песнь Кали» и «Темную игру смерти»!

Итог: у каждого случаются взлеты и падения, даже лучшие из нас не застрахованы от неудач. Но ведь мы не обязаны читать и нахваливать неудачные книги любимых авторов, верно?

Это интересно

Не желая расставаться с полюбившимися героями, Симмонс сделал одного из них персонажем своего очередного романа, «Дети ночи», который, впрочем, посвящен уже не событиям в Элм-Хейвене. Подробнее о «Детях ночи» вы сможете прочесть в одном из следующих номеров «МФ».

Цитата

….он уставился на предмет, свисавший из центра башни прямо перед ним, весь опутанный паутиной.

Круглый прозрачный мешок имел форму колокола. Мальчику даже показалось, что он видит крепления и петли колокола там, где он крепился с помощью пучков волокон и паутины. Это было не важно.

То, на что он сейчас смотрел, смотрело на него… на всех них… смотрело тысячью глаз и чавкало сотней пульсирующих ртов. Дейл отчетливо почувствовал негодование, которое испытывал этот предмет, полное неверие в то, что десять тысяч лет спокойного владычества могут внезапно окончиться подобным фарсом… Но сильнее всего до мальчика доносились гнев этого предмета и его сила.

«Вы еще можете послужить мне. Век Мрака может еще наступить».

Дейл и Лоренс и Харлен смотрели, не отводя глаз, на колокол. Они ощущали огромную, подавляющую волну жара, исходящую от него… Это был не тот жар, который гнало на них пламя, но более глубокая, пылающая волна уверенности, что они могут быть полезны Хозяину, возможно, даже спасут его ценой своих жизней. («Лето ночи»)

© Владимир Пузий
Источник: «Мир Фантастики»

Ссылки

- Официальный вебсайт Дэна Симмонса (англ.)
- Информация о творчестве Д. Симмонса (англ.)
- Мистика фантаста Дэна Симмонса
- “Книги мифов и призраков Дэна Симмонса” – новая серия книг уже в продаже!
- Дэн Симмонс – “Костры Эдема” и “Террор”

Отзыв Владислава Женевского на OZON

Жанр романа – всё-таки УЖАСЫ, а не фантастика, 16 октября 2007 г.

Великий Дэн Симмонс тасует жанры, как карты. Конечно, самое известное его творение – это тетралогия о Шрайке (от «Гипериона» до «Восхода Эндимиона»), называть которую космической оперой так же верно, как «Войну и мир» – боевым фэнтези. Из чистого ужаса читателя бросает в гомерический хохот, романтический настрой сменяется апокалипсическим… Дебют Симмонса, «Песнь Кали» – это ужасы в чистом виде. Пугает он до сих пор. «Утеха падали», «Дети ночи», «Горящий Эдем» тоже так или иначе были связаны с тёмным жанром. Свежий роман “The Terror”, который готовится к изданию в Эксмо, обещает стать событием: не часто нас балуют историческим хоррором.
А пока мы читаем «Лето ночи», изданное в 1991 году. Роман нередко сравнивают с «Вином из одуванчиков» Брэдбери, «Жизнью мальчишки» Маккаммона, «Оно» Кинга. Ближе всего «Лето ночи» к последней книге – и тут разные люди делают разные выводы… Но большинство сходится на том, что роман достаточно самобытен и прочтения стоит. Для сомневающихся добавлю, что он номинировался на премию Брэма Стокера…
И уж точно всем должноы понравиться завораживающее начало книги…

Купить книги Д. Симмонса в онлайн магазине OZON

Жанр книги сам автор характеризует как «стебный триллер», в котором есть и детективная составляющая. Однако издатели пытаются привлечь публику тайной личности самого Zoтова, уверяя, что это псевдоним известного российского автора. В рамках рекламной кампании книги весь Рунет был завешен сообщениями, что «Элемент крови» – новый роман Пелевина. Но ни фанаты, ни критики не купились: во-первых, реклама была слишком тупой и навязчивой, во-вторых, слишком мало времени прошло с момента появления последнего опуса Пелевина, а в-третьих, хорошей книжке имя П. на обложке не мешает, а плохой не помогает.

В итоге у нас есть смешная книжка, неопознанный автор и самая бездарная рекламная кампания за последний год. Организаторы ее, несомненно, попадут в ад – за глупость и жадность. Им там, возможно, даже понравится, хотя бы потому, что ад переполнен известными людьми, наказания за грехи для которых разрабатывает специальный креативный отдел. Например, Гитлер печет мацу в еврейском квартале, Мэрилин Монро сделали грудь нулевого размера, а Гоголю запретили есть сало и галушки. Впрочем, обычных людей там тоже хватает – в аду уже настоящее перенаселение. Автор даже допускает мысль о том, что «может, в раю никого и нет, что это совершенно пустое, пустынное место».

Это, конечно, никакой не Пелевин. Это хорошо написанная и аккуратно выстроенная книжка с каламбурами и пародиями на всех мэтров беллетристики, от Лукьяненко до Акунина, и на российское медийное пространство последних трех-четырех месяцев – «полоний-210» фигурирует в романе вместе с недавно умершими знаменитостями.

«На «Эхе Ада» давал интервью какой-то Аслан Каскадов, жаловавшийся на несправедливость Главного Суда.
- Я, может, всего чуть-чуть президентом и побыл, – разорялся Каскадов. – А меня тут раз – через шесть месяцев обрили и в срочники запихнули. Я спрашиваю – два года служить, что ли? А «деды» ржут – нет, салага, тебе двадцать тысяч лет только в «чайниках» сидеть и на весь батальон картошку чистить. Это когда же я снова генералом стану?»

При всей своей садистической изобретательности Zотов не стал заморачиваться и поселил в один ад грешников всех видов, цветов и конфессий. Бессмысленно искать у него расхождения с каноническими представлениями об аде, потому что ад «Элемента крови» не имеет отношения ни к какой религии. Условные девять кругов автор взял у Данте, потому что это удобный и узнаваемый образ-штамп, как китайская контрабанда, еврейская маца и сатана непременно с копытами и хвостом. Это ад человека, который ничего про религию не знает, но, по старой советской привычке, представляет себе наказание как жизнь, отягощенную бесконечными бытовыми неудобствами. Ад Zотова – в некотором смысле ад сегодняшнего замусоренного сознания, не случайно одной из главных пыток для всех грешников в нем становится реклама, которую нельзя выключить. Его ад – сама масскультура. Его герои – расхожие штампы. Вурдалаки бледные и в плащах, евреи – престарелые маразматики, не способные не то что осознать свои грехи, но даже узнать в лицо Гитлера. Самая же многочисленная категория грешников – китайцы («их больше всего в мире, и соответственно, их больше и умирает») – и вовсе лишены каких-либо человеческих черт, они предназначены исключительно для того, чтобы экспортировать в ад контрабанду.

В итоге роман некоторым образом «ушел» от автора, как колобок от бабушки. Zотов надеялся, что книга «заставит читателя задуматься, не в аду ли мы сейчас живем», а получилось исследование рекламных штампов. Ну и пропаганда девиза «Живи быстро, умирай молодым». Потому что «это же врагу не пожелаешь – жить сто тысяч лет со склерозом, варикозом и ревматизмом».

© Дина Суворова

Иссточник: http://www.booknik.ru/reviews/?books&id=17094

Сюжет от С. Лукъяненко: Свет и Тьма рука об руку ищут предателя, овладевшего страшной тайной древней книги «Фуаран». А на острие этого сплаченного лезвия Антон Городецкий решает важный для себя вопрос: счастье семейной жизни или служба делу Иных.

С сюжетом от Т. Бекмамбетова на сегодняшний день полная неразбериха. Сухая информационная сводка от Fox International Productions скупа на детали. Фокс инвестирует в российское производство, фильм ожидаемо называется «Сумеречным Дозором» и уже находится в препродакшне. Где будет разворачиваться действие, сыграет ли в нем Морган Фримен главу американского дозора, и что нам преподнесут за сюжет — покамест тайна за семью печатями.

Заодно Бекмамбетов выступит продюсером того, что американские партнеры с восторгом величают «густо замешанным на эффектах блокбастером» или «московским днем независимости».

Пока в России все причастные к «Сумеречному Дозору» наводят тень на сюжет и возможный актерский состав, в интервью зарубежным изданиям те же люди почему-то выкладывают все как на духу. В одном из своих интервью Бекмамбетов заявил, что чувствует себя в Голливуде в командировке. По-видимому, теперь ему не скоро удастся оттуда выбраться. Американская киноиндустрия оказалась самой подходящей средой для режиссера, способного отснять картинку куда круче братьев Вачовски.

Также г-н Бекмамбетов рассказал журналу iFMagazine другие занимательные вещи. Оказывается, события «Сумеречного Дозора» будут развиваться в том же временном отрезке, что и «Ночной и Дневной Дозоры». Иными словами, нам покажут, что именно происходило в это время в Штатах, и каким образом события в России сказались на мировом макроклимате.

Уже в «Ночном Дозоре» было понятно, что рекламные ролики для Бекмамбетова далеко не предел его возможностей. С бюджетом в миллион долларов он сумел снять безупречную в плане спецэффектов картину, хотя и далеко не идеальную во всех других отношениях. После «Дневного дозора» стало окончательно понятно, что это сильнейший режиссер-визуалист России. После проката этого фильма в США к Бекмамбетову, что вполне понятно, присмотрелись американские продюсеры. В результате, что тоже вполне закономерно, ему предложили экранизировать фантастический комикс Марка Миллара и Дж. Джонса «Особо опасен» («Wanted»).

*** А не так давно Режиссер Тимур Бекмамбетов заявил, что еще даже не видел сценария «Сумеречного дозора». Об этом сообщает Сomingsoon.net.

По материалам сайта Lenta. ru

Ссылки по теме

- Сергей Лукьяненко пишет продолжение «Дозоров»

Объяснюсь – небольшой романчик «Блейз» Кинг сочинил под своим творческим псевдонимом «Ричард Бахман» ещё в первой половине 70-х. Но до издательств он так и не дошёл – перечитав, Кинг рассудил, что роман вышел так себе и забросил на полку. Тридцать с лишним лет спустя он снова откопал его в своих архивах и, отполировав чуток здесь и подправив капельку там, пришёл к выводу, что вполне сойдёт. И выпустил, снабдив, как он любит, объемным и многословным вступлением, где объясняется всё-всё про смысл жизни, вселенной и вообще роман «Блейз», историю его создания, историю его обнаружения в архиве и всё такое прочее. И вот тут-то, на контрасте этого современного вступительного текста и древнего основного, и вступает в работу пособие по теме «Стивен Кинг, которого мы потеряли». Потому что во вступлении мы сталкиваемся с тем Кингом, который остался нам сейчас – неприятно, неряшливо многословным, склонным к сомнительным шуточкам, начисто растерявшим способность критически оценивать собственный текст. А в самом «Блейзе» мы видим совсем другого Кинга – юного, полного сил, осторожно ступающего на мостик, ведущий к будущему величию, и аккуратно пробующего его ножкой на прочность.

- Ты опять напортачил, Конг, – услышал он, едва открыл глаза. – Поздрав-твою-мать-ляю.
Блейз аж зашипел, когда ноги коснулись холодного пола. Потом надел ботинки. Голый, если не считать обуви, подскочил к окну. Автомобиля нет. Он облегченно выдохнул. У рта образовалось облачко пара.
- Нет, не напортачил. Поставил его в сарай, как ты мне и говорил.
- Ты не замел гребаные следы, понимаешь? Почему ты не поставил рядом щит-указатель, Блейз? «ЗДЕСЬ СТОИТ УГНАННЫЙ АВТОМОБИЛЬ». Можешь даже брать плату за вход. Почему бы тебе этого не сделать?
- Ох, Джордж…
- «Ох, Джордж, ох, Джордж!» Пойди и замети их.
- Хорошо. – Он направился к двери.
- Блейз?
- Что?
- Надень снова портки, вот что.
Блейз почувствовал, что краснеет.
- Как ребенок. – В голосе Джорджа слышалось смирение. – Который бреется.
Джордж знал, как поддеть побольнее, это точно. Только в результате он поддел не того парня, и слишком больно. Такое зачастую приводит к смерти, а потом уже не скажешь ничего умного. И теперь Джордж мертв, а Блейз заставляет его говорить в своей голове, да ещё отдаёт ему самые лучшие фразы.

Поймите правильно – три десятка лет в архиве «Блейз» пролежал, в общем, не то чтобы совсем уж несправедливо. Это довольно непритязательный, меланхоличный криминальный роман про преступление, заранее обреченное на провал, отличающийся от обычной нехитрой жанровой поделки среднего класса парой-тройкой деталей. Во-первых, главный герой здесь немного необычен – это здоровенный детина Блейз, слегка слабоумный после того, как папа в детстве сбросил его с лестницы после очередного стаканчика дешевого виски. Во-вторых – и это, пожалуй, единственное, что серьёзно выделяет «Блейза» – ближе к финалу в повествование очень грамотно вкручивается крошечный, но страшно интересный элемент мистики, от которого всё происходившее до этого придётся немножко переосмыслить. Вот, собственно, и всё.

То есть, получается вот что – тот Кинг, который писал «Блейза», ещё не стал тем Кингом, которого мы узнали и полюбили за более поздние работы. А тот, который сейчас издал это, уже не тот Кинг, которого мы любили. Так вот и болтается эта книжка – между тем, который ещё не, и тем, который уже не. Печальная участь. Лучше б лежала себе и дальше в архиве.

© Дж. Стомпер
Оригинал статьи: http://www.newslab.ru/review/260067

От издателя: Ричард Бахман. Литературное alter ego Стивена Кинга в период с 1966-го по 1973 год. Псевдоним, под которым «король ужасов» создавал самые необычные свои романы, наиболее известны из которых «Худеющий» и «Регуляторы» – произведения, смело раздвигающие границы жанра.
И теперь Стивен Кинг предлагает читателю новый роман Ричарда Бахмана…

Убийца – или жертва?
Похититель – или спаситель?
Скромный ученик знаменитого преступника – или герой, способный довести дело своего учителя до подлинной гениальности?Роман, который, по словам критиков, не уступает психологической глубиной и сюжетной напряженностью лучшим шедеврам американской прозы ХХ века!

В книгу вошли романы «Блейз» (под псевдонимом Р.Бахман) и «Память» под собственным именем Стивена Кинга.

* * *

Лучшее, что сказано об удивительной плодовитости Стивена Кинга, – это шутка из мультсериала «Футурама», когда героев проводят по основным залам Музея Земли: «Вот это зал американской истории, а вот это зал «Все романы Стивена Кинга от «а» до «б»"». Кинг и правда писатель невероятно продуктивный и стабильно выпускает по новой книжке каждый год. Хотя «Блейза» новой книжкой можно назвать только с большой натяжкой: роман был написан в 1973 году и стал одним из первых, пусть и неопубликованных, произведений, написанных Кингом под псевдонимом Ричард Бахман. Этот псевдоним Кинг взял после успеха «Керри», чтобы писать нетипичные для него психологические романы, и даже сочинил несуществующему автору целую биографию. Бахман был страдающим бессонницей фермером, который писал по ночам, передоив всех коров, его шестилетний сын утонул в колодце, а сам он умер в 1985 году от редкой болезни, которую Кинг назвал «раком псевдонима». За свою недолгую творческую жизнь Бахман написал несколько довольно успешных романов, хотя славы своего создателя так и не достиг. В 2007 году Кинг вспомнил о нем, достал из архивов «Блейза», довольно-таки сильно переписал его и издал. В американском варианте имя автора — Бахман, а в русском стоит откровенное Стивен Кинг.

Блейз – умственно неполноценный парень, которому слышится голос его погибшего лучшего друга. Именно этот голос велит ему взять в заложники ребенка из семьи миллионеров, чтобы разбогатеть на выкупе. В итоге Блейз чрезвычайно привязывается к малышу, но конец у этой истории может быть только один: ночная облава, пронизывающий ветер, и Блейз бежит от пули, которая все равно настигнет его. История настолько сентиментальная, что вспоминаются слова, сказанные Оскаром Уайльдом о «Лавке древностей» Диккенса: «Нужно иметь каменное сердце, чтобы не рассмеяться, читая о смерти маленькой Нелл».

© «Коммерсантъ»