Tweet

Тема загробной жизни, как я уже сказал ранее, всегда была плодородной почвой для писателей, которые хорошо себя чувствуют в сфере фантастики.

Бог – или любая из Его воображаемых форм – это другая тема множества произведений. Когда мы задаем вопросы о Боге, на первом месте в списке всегда вопросы о том, почему кто-то живет, а кто-то умирает; почему у кого-то есть все, а у кого-то ничего. Я тоже спрашивал себя об этом в 1999, очнувшись после аварии, в которой я мог бы погибнуть, если бы мое положение отличалось на пару дюймов (с другой стороны, если бы мое положение отличалось еще на пару дюймов, я бы вообще остался цел). Если кто-то жив, мы говорим «это чудо». Если кто-то умирает, мы говорим «это воля Божья». Нет рационального объяснения чуда, и нельзя понять волю Бога, который, если он есть, может интересоваться нами настолько же, насколько я интересуюсь микробами, живущими на моей коже. Но чудеса случаются, мне так кажется; каждый вдох – это одно из них. Реальность тусклая, но не всегда темная. Я не хочу писать об ответах, я хочу писать о вопросах. И думаю, чудо может быть как благословением, так и тяжкой ношей. И может быть, все это ерунда. В любом случае, мне нравится эта история.

Стивен Кинг, Just After Sunset | Sunset Notes

Стивен Кинг | АЯНА
Just after sunset / Ayana (2008)

Не думал, что когда-нибудь расскажу эту историю. Моя жена говорила не делать этого, говорила, что мне никто не поверит и я только выставлю себя на посмешище. При этом имея в виду, что я выставлю на посмешище ее.
- А Ральф и Труди? – Спросил я. – Они были здесь. И они это тоже видели.
- Труди велит твоему брату держать рот на замке, – ответила Рут, – и его не придется долго убеждать.

Пожалуй, это было правдой. Ральф тогда был суперинтендантом 43-го школьного административного корпуса Нью-Хэмпшира, и последнее, чего хочет бюрократ из Департамента Образования маленького штата, это засветиться в одном из каналов новостей на кабельном телевидении, конец каждого часа на которых отведен летающим тарелкам над Фениксом и койотам, считающим до десяти. Кроме того, история о чуде не была бы столь хороша без чудотворца, и в нашем случае им стала Аяна.

Моя жена уже умерла — у нее случился сердечный приступ, когда она летела в Колорадо понянчиться с нашим первым внуком, и умерла она почти мгновенно (во всяком случае, так сказали представители авиакомпании, но в наши дни им и багаж-то доверить нельзя). Мой брат Ральф тоже мертв – схватил инсульт, когда играл на турнире по гольфу среди престарелых, а Труди тронулась умом. Последним ушел отец; если бы он все еще был жив, ему было бы уже больше века. Я последний, так что я расскажу эту историю. Она невероятная, в этом Рут была права, но это как раз и не важно – чудес не бывает, исключение составляют разве что те счастливые лунатики, которые видят их постоянно. Но она интересная. И она произошла на самом деле. Мы все это видели.

Мой отец умирал от рака поджелудочной железы. Я думаю, можно многое узнать о людях, просто послушав, как они рассказывают о ситуациях такого рода (и тот факт, что я называю рак поджелудочной железы «ситуацией такого рода», возможно, что-то откроет вам в рассказчике, который всю жизнь учил английскому языку мальчиков и девочек, самыми серьзными проблемами со здоровьем у которых были угри и спортивные травмы).

Ральф сказал: «Его путешествие почти закончилось». Моя невестка Труди ответила: «Рак его съел». Мне сначала показалось, что она сказала «Рак уже поспел», и меня это покоробило, как плохая рифма. Я знал, что она сказала не это, только не она, но в тоже время мне хотелось, чтобы она была права. Рут сказала: «Он угасает».

Я не ответил «и может быть, угаснет совсем», но подумал. Он выжил. Это было двадцать пять лет назад – в 1982-м – и страдания были неизбежной составляющей последней стадии рака. Помню, я читал десятью или двенадцатью годами позже, что большинство раковых больных уходят тихо потому, что у них просто нет сил кричать. Это с такой силой вернуло мне воспоминания о комнате, в которой лежал отец, что я пошел в туалет и упал на колени около унитаза в уверенности, что меня вырвет.

Но на самом деле отец умер четырьмя годами позже, в 1986-м. Он был под постоянным уходом, и в конце концов убил его не рак. Он подавился куском стейка.

Дон «Док» Джентри и его жена Бернадетт – мои отец и мать – после ухода на пенсию поселились в домике в Форд-сити, неподалеку от Питтсбурга. После смерти жены Док стал подумывать о переезде во Флориду, но так и не решился, и остался в Пенсильвании. Когда у него нашли рак, он провел какое-то время в госпитале, где он снова и снова объяснял всем, что его прозвище происходит от тех времен, когда он был ветеринаром. Когда он объяснил это всем, кто хотел его слушать, они послали его домой умирать, и вся оставшаяся семья – Ральф, Труди, Рут и я – перебралась в Форд-сити, чтобы присматривать за ним.

Я очень хорошо помню его заднюю спальню. На стене висела картина, на которой Иисус пришел в маленькому больному ребенку. На полу лежал лоскутный половик, сшитый моей матерью, тошнотворного зеленого оттенка, не лучший из сделанных ею. Позади кровати стояла капельница с наклейками «Питтсбургских пиратов». Каждый день я подходил к этой комнате со все возрастающим страхом, и с каждым днем проводимые мною там часы становились все длиннее. Я помню Дока сидящим на крыльце дома в Дерби, штат Коннектикут, в котором мы выросли, – с банкой пива в одной руке, с сигаретой в другой, оба рукава ослепительно-белой футболки задрались, приоткрывая плавные изгибы его бицепсов и розу, вытатуированную над левым локтем. Он был из того поколения, представители которого не считали зазорным носить темно-синие высветленные джинсы, и называли их «дангерис» . Он укладывал волосы как Элвис и выглядел немного опасным, как матрос, получивший увольнение на берег, которое закончится плохо. Он был высоким человеком с кошачьей походкой. И я помню летние уличные танцы в Дерби, где он и мама остановили все представление, станцевав джиттербаг под “Рокет 88” Айка Тернера и «Королей Ритма». Ральфу тогда было, думаю, шестнадцать, а мне двенадцать. Мы смотрели на родителей, раскрыв рты, и в первый раз я понял, что они делали тоже самое по ночам, делали, сняв всю одежду и не думая о нас.

В восемьдесят, вернувшись из госпиталя, мой опасно-грациозный отец превратился в скелет в пижаме (с эмблемой «Пиратов»). Глаза спрятались за заросшими, кустистыми бровями. Он непрерывно потел, даже сидя под двумя вентиляторами, а запах, поднимавшийся от его влажной кожи, напоминал мне запах обоев в заброшенном доме. Дыхание стало черным от запаха разложения.

Мы с Ральфом были далеко не богаты но, сложив наши небольшие деньги со сбережениями Дока, мы смогли нанять временную сиделку и домработницу, которая работала пять дней в неделю. Они содержали старика в чистоте и переодевали, но в тот день, когда моя невестка сказала, что рак съел Дока (до сих пор предпочитаю думать, что она сказала именно это), Битва Запахов была почти завершена. Старое профессиональное дерьмо, покрытое шрамами, одолевало вновь прибывшую присыпку «Джонсонс- бэби»; я думал, что судья скоро остановит бой. Док больше не мог самостоятельно добираться до туалета (который он все время называл сортиром), поэтому носил клеенки и памперсы. Он еще понимал все происходящее, и стеснялся этого. Иногда слезинки скатывались из уголков его глаз,  полуоформленные крики отчаяния вырывались из горла, которое могло теперь могло сказать миру только “Эй, хорошо смотришься”.

Боль усиливалась, сначала в глубине тела, потом распространясь дальше; он жаловался, что болят даже глазные яблоки и кончики пальцев. Обезболивающие перестали действовать. Сиделка могла давать больше, но это могло его убить. Я хотел дать больше, даже если бы убило. И я мог бы давать ему, при поддержке Рут, но она не приветствовала такую помощь.
- Она узнает, – сказала она, имея в виду сиделку, – и у тебя будут проблемы.
- Он мой отец!
- Это ее не остановит. – Рут всегда видела людей насквозь. Она не стала такой, она такой родилась. – Она может сообщить об этом. И ты сядешь за решетку.

Так что я его не убил. Никто из нас не убил. Чем мы занимались, так это тянули время. Мы ему читали, не зная, сколь много из прочитанного он понимает. Мы переодевали его и заполняли медицинскую карту, висящую на стене. Те дни были невыносимо жаркими, и мы периодически переставляли два вентилятора, надеясь создать круговой поток воздуха. Он смотрил игры «пиратов» на маленьком цветном телевизоре, который делал траву пурпурной, и мы ему говорили, что «пираты» здорово смотрятся в этом году. Мы разговаривали над его заостряющимся профилем. Мы смотрели на его страдания и ждали его смерти. И в один день, когда он спал с грохочущим храпом, я посмотрел поверх «Лучших Американских поэтов двадцатого века» и увидел высокую, грузную чернокожую женщину и девочку в темных очках, стоящих в двери спальни.

Эта девочка – я помню ее так, будно это было сегодня утром. Я подумал, что она могла быть семилетней, но все же слишком маленькой для своего возраста. Точнее, тощей. На ней было розовое платье, достававшее до тощих коленок. На голени была повязка с мультяшными персонажами. Поню, там был Сэм из Иосемита, с длинными рыжими усами и пистолетами в каждой руке. Темные очки выглядели как подарок с дворовой распродажи.  Они были уж очень большими, и съехали на самый кончик носа ребенка, разоблачая глаза – неподвижные, тяжелые, бледные, как в черно-белом фильме. Волосы ее были собраны в пучки. На одной руке висела пластиковая детская сумочка, которая была разорвана с одной стороны. На ногах – грязные кеды. Кожа была не темной в полном смысле, а мыльно-серой. Она стояла на своих ногах, но при этом выглядела почти такой же больной, как и мой отец.

Женщину я запомнил не так хорошо, потому что девочка приковала все мое внимание. Женщине могло быть лет сорок или пятьдесят. Она была пострижена коротким «афро» и выглядела безмятежно спокойной. Кроме этого я не запомнил ничего – даже цвета ее одежды, если она вообще была одета. Думаю, на ней были слаксы.

- Вы кто? – спросил я. Это прозвучало отупленно, как будто я проснулся, а не оторвался от книги – хотя по ощущениям было похоже.

Труди появилась сзади них и что-то произнесла. Крайне удивленным голосом. За ней была Рут, которая тоном «о-нет-только-не-это» сказала:
- Дверь была открыта, она не всегда на задвижке. Они, должно быть, вошли через нее.
Ральф, стоящий рядом с Труди, оглянулся через плечо.
- Она сейчас закрыта. Наверное, они захлопнули ее за собой.
Как будто это их извиняло.
- Вы не можете входить сюда, – сказала Труди женщине. – Мы заняты. У нас здесь больной. Не знаю, что вам нужно, но вы должны уйти.
- Вы не можете так просто сюда заходить, знаете ли, – добавил Ральф. Они втроем столпились в двери спальни.

Рут похлопала женщину по плечу, и не так, чтобы нежно.
- Если не хотите, чтобы мы вызвали полицию, уходите. Хотите, чтобы мы это сделали?
Женщина никак не отреагировала. Она толкнула девочку вперед и сказала:
- Прямо. Четыре шага. Там штука с трубками, не налети на нее. Считай, чтобы я слышала.

Девочка стала считать: «Один… Два… Три… Четыре.» Она переступила через ножки стойки с капельницей, даже не посмотрев под ноги – похоже, что вообще ничего не видя сквозь заляпанные стекла огромных очков с распродажи. Не глядя этими молочными глазами. Она прошла совсем рядом со мной, подол ее платья как-будто прошел через мою руку. Она пахла чем-то грязным, сладким и – как и Док – пахла болезнью. На обеих руках были темные пятна, не коросты, а язвы.

- Останови ее! – сказал мне брат, но я не мог. Все происходило очень быстро. Девочка наклонилась к щетинистой щеке отца и поцеловала его. Хороший поцелуй, не просто «чмок». Смачный поцелуй.
Ее маленькая пластиковая сумочка слегка ударила его по голове, и отец открыл глаза. Позже, Труди и Рут сказали, что именно удар сумочкой разбудил его. Ральф не был так уверен, да и я в это так и не поверил. От удара не было никакого звука, совсем. В сумочке, скорее всего, ничего не было кроме салфеток «клинекс».

- Кто ты, дитя? – спросил мой отец дребезжащим, готовым к смерти голосом.
- Аяна, – ответила девочка.
- А я Док.

Он посмотрел на нее из темной пещеры, где он сейчас жил, но с большей осмысленностью, чем я видел в последние две недели, проведенные в Форд-сити. Он достиг состояния, когда даже круговая пробежка в одиннадцатом иннинге не могла оживить его взгляд.

Труди оттолкнула женщину и стала отпихивать меня, намереваясь схватить девочку, бесцеремонно нарушившею круг ее смертельной заботы над Доком. Я ухватил ее за запятье и остановил.
- Подожди.
- Что значит подожди? Они вломились к нам в дом!
- Я больна, мне нужно идти, – сказала маленькая девочка. Потом она опять поцеловала его и пошла обратно. Обошла вокруг капельницы, чуть не опрокинув ее на себя. Труди схватила капельницу, а я – ребенка. В ней ничего не было, только кожа, натянутая на арматуру костей. Очки свалились ко мне в ладонь, и на мгновение молочные глаза заглянули в меня.

- У вас все будет хорошо – сказала Аяна, и прикоснулась к моему рту своей худой ладонью. Ладонь обожгла меня как горячие угли, но я не отстранился. – Все будет хорошо.
- Аяна, идем, – сказала женщина. – Нужно оставить их. Два шага. Считай, чтобы я слышала.
- Один… Два – считала Аяна, снова водружая очки на нос, где они надолго не задержались. Женщина взяла ее за руку.
- У вас сегодня счастливый день, – сказала она, и посмотрела на меня. – Прошу прощения. Для этого ребенка все вокруг – сон.

Они вышли через гостинную, женщина держала руку девочки. Ральф следовал за ними, как овчарка за овцами, я думаю, он следил, чтобы они ничего не стащили. Рут и Труди крутились вокруг Дока, глаза которого все еще были открыты.
- Кто эта девочка? – спросил он.
- Не знаю, папа, – ответила Труди, – не волнуйся об этом.
- Я хочу, чтобы она вернулась, – сказал он. – Хочу еще поцелуй.
Рут вернулась ко мне, втянув губы. Это некрасивое выражение она пронесла через годы неизменным.
- Она выдернула ему иглу от капельницы… теперь идет кровь… а ты сидел здесь и ничего не делал.
- Я вставлю обратно – ответил я, и мне показалось, как будто говорил не я, а кто-то другой. У меня было чувство отстраненности от происходящего, поэтому я стоял молчаливый и пораженный. Все еще ощущая теплое прикосновение ее ладони к губам.
- О, не беспокойся! Я уже вставила.

Вернулся Ральф.
- Они ушли, – сказал он. – Пошли по улице в сторону остановки. – Он повернулся к моей жене. – Действительно хочешь, чтобы я позвонил в полицию, Рут?
- Нет. А то нам придется весь день заполнять формуляры и отвечать на вопросы. – Она сделала паузу. – Может быть, даже придется давать показания в суде.
- Показания о чем?
- Я не знаю, откуда мне знать? Может, кто-нибудь из вас возьмет клейкую ленту и прикрепит иглу? Думаю, она в кухонном столе.
- Я хочу еще поцелуй, – подал голос отец.
- Я схожу, – сказал я, но перед этим подошел к входной двери – которую Ральф успел закрыть – и выглянул на улицу. Маленькая пластиковая остановка была всего в квартале от нас, но никого не было ни около нее, ни внутри. И тротуар был пуст. Аяна и женщина – мать или опекун – ушли. Осталось только прикосновение ребенка к моим губам, еще теплое, но уже начавшее остывать.

И вот тут пришла пора чудес. Я не буду ничего сокращать, ведь если уж я собрался рассказать историю, нужно сделать это правильно, но и не буду ее затягивать. Чудесные истории всем нравятся, но они редко бывают интересными, потому что похожи друг на друга.

Мы остановились в одном из отелей на главной улице Форд-сити, Рамада-Инн с тонкими стенами. Ральф звал его Раммит Инн, чем раздражал мою жену.
- Если ты постоянно будешь так говорить, то однажды забудешься, и скажешь так при посторонних, – говорила она. – будешь тогда краснеть.

Стены были такими тонкими, что мы слышали как Ральф и Труди в соседнем номере спорили о том, сколько еще они могут себе позволить здесь оставаться.
- Он мой отец, – сказал Ральф, на что Труди ответила:
- Объясни это Энергетической компании Коннектикута, когда придет счет за свет. Или государственному уполномоченному, когда все это закончится.

Было семь часов жаркого августовского вечера. Ральф скоро должен был уйти к отцу, потому что временная сиделка работала до восьми. Я нашел по телевизору игру «пиратов» и прибавил громкость, чтобы заглушить унылые прерикания из соседнего номера. Рут складывала одежду и сказала, что если я еще раз куплю дешевое уцененное белье, она со мной разведется. А может, застрелит. Зазвонил телефон. Это была сестра Хлоя (она так себя и называла, к примеру, “Выпей еще супа ради сестры Хлои.”)

Она не тратила время на любезности.
- Думаю, вы должны прямо сейчас приехать. Не только Ральф в ночную смену. Все вы.
- Он отходит? – спросил я. Рут отложила вещи и подошла, положив руку мне на плечо. Мы ожидали этого – если честно, надеялись на это, но когда это случилось, то было слишком абсурдным, чтобы причинять боль. Док научил меня играть баунсером , когда я был ребенком не старше, чем та маленькая нарушительница. Он поймал меня, когда я курил за виноградным кустом и объяснил – не зло, а с добром – что это глупая привычка, и было бы очень умно с моей стороны не дать ей собой овладеть. Мой отец может уже умереть к завтрашней утренней га-зете? Абсурд.
- Я так не думаю, – сказала сестра Хлоя. – Кажется, ему лучше. – Пауза. – Я в жизни своей не видела ничего подобного.

Ему стало лучше. Когда мы добрались туда пятнадцать минут спустя, он сидел на софе в гостинной и смотрел «Пиратов» по большому домашнему телевизору – не чудо технологий, конечно, но с яркими цветами. Он потягивал протеиновый коктейль через трубочку. В нем появился цвет. Щеки выглядели припухшими, наверное потому, что были только что побриты. Он вновь обрел себя. Так я тогда подумал; со временем это впечатление даже усилилось. И еще одно, с чем мы все согласились, даже Фома Неверующая, на которой я женился: тот желтый запах, который распространялся от него с того момента, как врач отправил его домой умирать, пропал.

Он нас всех поприветствовал по именам и сказал, что Уилли Старджелл только что сделал хоумран , играя за «Бакс» . Мы с Ральфом переглянулись, как бы убеждаясь, что мы действительно здесь. Труди села на кушетку рядом с Доком, скорее даже упала. Рут ушла на кухню и принесла пиво. Вот оно, чудо.

- Я как раз подумал об одной из них, Рути-ду, – сказал отец, и еще – видимо, неправильно расценив изумленное выражение моего лица как выражение неодобрения: – Мне лучше. Только кишки сильно болят.

- Думаю, не нужно вам пива, – сказала сестра Хлоя. Она сидела на табуретке на краю комнаты и ничем не показывала, что собирается начать свой ритуал собирания вещей, начинавшийся за двадцать минут до конца смены. Ее раздражающая «сделай-это-для-мамочки» власть, кажется, начала теряться.

- Когда это началось? – спросил я, не вполне уверенный, что именно имею в виду, настолько разительными были перемены. Но если я и думал о чем-то конкретном, то это было исчезновение запаха.

- Ему стало лучше, когда мы уехали в полдень, – сказала Труди. – не могу в это поверить.
- Большевики – сказала Рут. Прозвучало, как будто она выругалась.
Труди не обратила внимания.
- Это все маленькая девочка, – сказала она.
- Большевики. – заплакала Рут.
- Какая маленькая девочка? – спросил отец. Это было между иннингами. По телевизору лысый парень с большими зубами и безумными глазами рассказывал нам, что ковры у Джакета такие дешевые, что почти бесплатные. И, боже упаси, никакой платы за хранение . Прежде чем кто-нибудь из нас ответил Рут, Док спросил у сестры Хлои, нельзя ли ему половинку пива. Она отказала. Но дни властвования Сестры Хлои в этом маленьком доме уже почти закончились, и в за следующие четыре года – перед тем как полупережеванный кусок мяса перекрыл ему горло навсегда – отец выпил очень много пива. И, я надеюсь, радовался каждой банке. Пиво было чудом для него.

В ту ночь, пока мы лежали без сна в нашей жесткой кровати в Рамада Инн, слушая дребезжание кондиционера, Рут говорила мне молчать в тряпочку о слепой девочке, которую она назвала не Аяна, а «волшебная черная девочка», говоря тоном уродливого сарказма, которые ей очень не шел.
- И потом, – сказала она, – это еще не окончательно. Иногда лампочка ярко вспыхивает, прежде чем перегореть совсем. Уверенна, такое случается и с людьми.

Возможно и так, но с Доком Джентри случилось чудо. К концу недели он уже с помощью меня и Ральфа ходил по заднему двору. Потом мы зашли в дом. В ту первую ночь мне позвонила сестра Хлоя.
- Мы не уйдем, как бы болен он не был, – сказала Рут полуистерическим тоном. – Так ей и скажи.

Но сестра Хлоя всего лишь хотела сказать, что видела Дока выходящим из ветеринарной клиники Форд-сити, куда он ходил проконсультироваться с молодым главврачом о хромой лошади. Он взял трость, но не пользовался ей. Она сказала, что никогда не видела мужчину “его лет”, который бы так хорошо выглядел.
- Блеск в глазах и хвост трубой. Все еще не могу поверить в это.

Месяцем позже он гулял (без трости) вокруг квартала, и той зимой каждый день плавал в бассейне местной «Молодёжной Христианской Организации». Он выглядел на шестьдесят пять. Все это говорили.
Я опросил целую команду врачей, чтобы убедиться в его выздоровлении. Я тогда говорил себе, что если сменю имя отца (или, например, просто буду звать его Мистер Джи), то статья про него могла бы привлечь внимание нескольких журналов или еще кого. Может, это даже действительно было так – или почти так – но я так и не написал эту статью.

Стэн Слоун, семейный врач Дока, первым ринулся в бой. Он послал Дока в Институт рака при Питтсбургском университете, где грамотные специалисты могли бы подтвердить или отвергнуть дигнозы докторов Ретифа и Замачоуски, которые занимались болезнью отца. Те в свою очередь обвиняли рентгенологов в некачественных снимках. Ретиф сказал, что начальник отделения рентгенографии такой некомпетеный, что не может отличить поджелудочную железу от печени. Он попросил его не цитировать, но двадцать пять лет спустя эта просьба потеряла свою актуальность.
Доктор Замачоуски считал, что это просто случай неправильного развития органов.

- Этого не выявить без ранней диагностики, – признался он. С ретифом я говорил по телефону, а с Замачоуски лично. Он был в белом лабораторном халате поверх красной футболки, и сквозь халат можно было прочесть «ЛУЧШЕ БЫ Я ИГРАЛ В ГОЛЬФ».
- Я думаю это был «Фон Гиппель-Линдау» .
- Это тоже могло убить его? – спросил я.

Замачоуски одарил меня загадочной улыбкой, припасаемой для необразованных водопроводчиков, домохозяек и учителей английского. А потом сказал, что опаздывает.

Когда я говорил с начальником отделения рентгенологии, он развел руками.
- Мы отвечаем за снимки, а не за их интерпретацию, – сказал он. – Лет через десять мы будем использовать оборудование, которое сделает подобные неверные истолкования почти невозможными. А в данный момент, почему вы не радуетесь, что ваш папа жив? Радуйтесь этому.

Я радовался, как мог. И в течение моего расследования, которое я, кстати, называл «исследованием», я понял интересную вещь: медицинское определение чуда – «неправильная диагностика».

В 1983 году я брал творческий отпуск. Я подписал контракт с «научной печатью» на книгу под названием «Изучение неизучимого: Стратегии творческого письма» но, как и моя статья о чуде, она так и не была написана. В июле, когда мы с Рут планировали путешествие на трейлере, моя моча вдруг окрасилась розовым. Боль пришла позже, сначала она была глубоко в левой ягодице, потом, усилившись, перешла в крестец. Какое-то время я фактически постоянно писал с кровью – вроде бы это было через четыре для после первого приступа боли, и пока я играл в ту всемирно известную игру «Может быть оно само пройдет», боль переросла из серьезной в мучительную.

- Уверена, это не рак. – сказала тогда Рут, хотя судя по реакции, она так подумала. Ее взгляд был встревоженным. Она бы отрицала это и на смертном одре – очень гордилась своим здравомыслием – но уверен, что ей пришло в голову, что рак, покинув моего отца, поселился во мне.

Это не был рак. Это были камни в почках. Мое чудо называлось экстракорпоральной шоково-волновой литотрипсией, которая, в тандеме с мочегонными средствами, растворила их. Я сказал доктору, что в жизни не испытывал такой боли.

- И я думаю больше никогда не испытаете, даже если перенесете инфаркт. – ответил он. – Женщины с камнями в почках сравнивают эту боль с родами. С трудными родами.
Я все еще страдал от значительной боли, но мне разрешили почитать журнал в ожидании приема у следующего доктора, и боль я терпел очень спокойно. Тут кто-то сидящий сзади произнес:
- Пойдемте, пора.

Я оглянулся. Это не была женщина, пришедшая тогда в комнату моего умирающего отца; это был мужчина в совершенно обычном коричневом деловом костюме. И все-таки, я знал, зачем он здесь. Даже не нужно было спрашивать. А еще я почувствовал, что если не пойду с ним, то никакие литотропсии мира не помогут мне.

Мы пошли. Администратора не было за столом, так что мне не пришлось объяснять свой неожиданный уход. Да и не знаю, что бы я ему сказал. Что мой крестец взял да и прошел? Это было бы нелепым враньем.

Мужчина в костюме выглядел лет на пятьдесят пять; может, бывший матрос, который был не в состоянии расстаться с привычной щетинистой стрижкой. Он молчал. Мы обошли медицинский центр, где мой доктор вел свою практику, и направились вдоль квартала к «Целебной Роще » госпиталя. Я шел слегка прихрамывая из-за боли, которая уже не рычала, но все еще сердилась.

Мы вошли в детское отделение и двинулись по коридору с нарисованными на стене героями Диснея и мелодией «Этот маленький мир», доносящейся из динамиков над головой.  Матрос пошел быстрее, подняв голову, как будто он был здесь своим. А я таковым не был, и знал это. Никогда не чувствовал себя таким далеким от дома и понятной мне жизни. Если бы я вдруг поплыл к потолку, как детский шарик с надписью «Скорее выздоравливай», то совсем не удивился бы.

На сестринском посту моряк сжал мне руку, что бы я подождал, пока два человека – медсестра и медбрат – не пройдут по своим делам. Потом мы пересекли холл, в котором лысая девочка сидела на инвалидном кресле, глядя на нас голодными глазами. У нее не было руки.

- Нет, – сказал мой матрос, и повел дальше. Но сначала я еще раз заглянул в ее яркие, умирающие глаза.

Он привел меня в палату, где мальчик лет трех играл с кубиками под прозрачной пластиковой палаткой, натянутым над его кроватью. Мальчик разглядывал нас с живым интересом. Он смотрелся куда здоровее девочки в инвалидной коляске – голова была вся в рыжих кудрях – но у кожи был свинцовый цвет и, когда матрос подтолкнул меня вперед и встал в строевую стойку, я почувствовал, что на самом деле ребенок очень болен. Когда я расстегнул палатку, не обращая внимания на надпись СТЕРИЛЬНАЯ СРЕДА, я понял, что оставшееся ему время измеряется скорее днями, чем неделями.

Я дотянулся до него, отметив запах болезни, как у отца. Аромат был полегче, но тот же самый. Ребенок сам протянул ко мне руки. Когда я поцеловал его в уголок рта, он вернул мне поцелуй с голодным жаром, которого, полагаю, у него уже давно не было. И который не причинил бы вреда.

Никто не пришел и не спросил, как мы сюда вошли, и не вызвал полицию, как хотела Рут в комнате отца. Я застегнул палатку обратно. Уже на пороге я оглянулся и увидел его сидящим в своей прозрачной палатке с кубиками в руках. Он бросил их и помахал мне, дважды закрыв и открыв ладони. Я тоже помахал ему. Он уже выглядел лучше.

Матрос снова сжал мне руку на посту, но на этот раз там был мужчина с той неодобрительной улыбкой, которую руководитель моего отделения английского языка довел до уровня исскуства. Он спросил, что мы здесь делаем.

- Извини, друг, ошиблись этажом. – ответил матрос.
Несколько минут спустя на крыльце госпиталя он сказал:
- Вы ведь найдете обратную дорогу?
- Конечно, – ответил я, – но мне придется назначить прием по-новой.
- Думаю, вы так и поступите.
- Я еще вас увижу?
- Да, – сказал он, и пошел через стоянку госпиталя. Не оглядываясь.

Он пришел опять в 1987, пока Рут была в магазине а я косил траву, надеясь, что болезненные удары в затылке не были началом мигрени, но зная, что это именно так. Я страдал ею после того мальчика в «Лечебной Роще». Но даже не о нем я думал, лежа в темноте с влажной тряпкой на глазах. Я думал о маленькой девочке.

В этот раз мы ходили навестить женщину в больнице Св. Джуда. Когда я поцеловал ее, она положила мою руку на свою левую грудь. У нее была только одна: врач уже удалил вторую.

- Я люблю вас, мистер, – сказала она, плача. Я не знал, что ответить. Бывший моряк стоял в дверях, ноги в стороны, руки сложены за спиной. Строевая стойка.

Прошли годы, прежде чем он пришел еще раз: в середине декабря 1997. Это был последний раз. Тогда, как и сейчас, я страдал артритом. Жесткий торчащий ежик волос бывшего моряка почти полностью поседел, и глубокие морщины, делающие его немного похожим на куклу чревовещателя, разрезали уголки его рта. Он отвез меня на съезд с шоссе  I-95 на севере города, где случилась авария. Грузовой фургон столкнулся с Фордом-«эскорт».

«Эскорт» был основательно раскурочен. Врачи «скорой» пристегивали водителя, мужчину среднего возраста, к носилкам. Копы разговаривали с водителем форгона, одетым в униформу, который был растерян, но невредим.

Врачи уже захлапывали дверцы «скорой», и моряк скомандовал:
- Ну же. Шевели задницей.
И я зашевелил своей постаревшей задницей в сторону скорой. Моряк пошел вперед , показывая рукой.
- Эй! Эй! Это один из тех медицинских браслетов?

Врачи повернулись посмотреть; один из них, и один из копов, занимавшихся водителем фургона, подошли посмотреть, на что он показывает. Я открыл переднюю дверь скорой и наклонился к голове водителя «эскорта». И тут же зацепился отцовскими карманными часами, которые носил с того времени, как он подарил мне их на свадьбу. Их тонкая золотая цепочка застряла в ремне на носилках. Не было времени на нежности, и я ее просто оторвал.

Мужчина на носилках смотрел на меня из темноты, под кожей его шеи на затылке как будто точала дверная ручка.
- Не могу двигать своими гребаными пальцами. – сказал он.
Я поцеловал его в уголок рта (как я полагаю, в мое особое место), и тут один из врачей выволок меня из машины.

- И какого черта вы делаете, как думаете? – Спросил он.
Я показал ему на часы, до сих пор лежащие рядом с носилками.

- Они были в траве. Я подумал, они ему нужны, – к тому времени, когда водитель «эскорта» сможет сказать кому-нибудь, что часы не его, и выгравированные под крышечкой инициалы ему ничего не говорят, мы уже уйдем. – Вы не нашли браслет?

Врач посмотрел раздраженно.
- Это просто кусок хрома, – сказал он, – выходите оттуда. – Потом, уже не так неохотно: – Спасибо. Вы ведь могли бы их забрать.
Это была правда. Я любил эти часы. Но… так уж получилось. Это все, что я мог придумать в тот момент.

- У вас кровь на руке. – сказал матрос, когда вез меня домой. Мы были в его машине, шевроле-седане неизвестой модели. На заднем сиденье лежал собачий поводок, с зеркала на ветровом стекле свисал на серебряной цепочке медальон Святого Кристофена. – Нужно ее смыть, кода придете домой.
Я сказал, что смою.
- Больше вы меня не увидите, – сказал он.
Я вспомнил, что та черная женщина сказала про Аяну тогда. Я много лет об этом не думал.
- Мои сны закончились? – спросил я его.
Он посмотрел озадачено, потом пожал плечами.
- Ваше дело, – ответил он. – Я не знаю ничего о ваших снах.

Я задал ему еще три вопроса, пока он не высадил меня, чтобы в последний раз исчезнуть из моей жизни. Не ожидал, что он ответит на них, но он ответил.
- Люди, которых я поцеловал – они смогут передать это другим людям? Поцеловать их болезни и прогнать их?
- Кто-то да, – сказал он. – У них получится. Другие не смогут. – Он пожал плечами. – Или не захотят. – Еще пожал плечами. – Это одно и тоже.
- Вы знаете маленькую девочку по имени Аяна? Конечно, сейчас она уже должна быть большой.
- Она умерла.

Мое сердце упало, но не очень глубоко. Думаю, я и так знал это. Снова вспомнилась девочка в инвалидной коляске.
- Она поцеловала моего отца, – сказал я, – а ко мне только прикоснулась. Почему это передалось мне?
- Потому что это были вы. – Он свернул на подъездную дорожку. – Вот и приехали.

Меня посетила идея. Она показалась мне хорошей, бог его знает, почему.
- Приходите на Рождество. – сказал я. – На рождественский ужин. У нас на всех хватит. Скажу Рут, что вы мой кузен из Мексики.

Это было возможно потому, что я не говорил Рут о матросе. Ей хватало и того, что она знала об отце. Даже было слишком.
Бывший матрос улыбнулся. Наверное, это был не единственный раз, когда я видел его улыбку, но единственный, который я помню.
- Пожалуй, я пропущу его, друг. Но все равно спасибо. Я не праздную Рождество. Я атеист.

Все поцелуи сработали, как я полагаю, но только не поцелуй для Труди. Я говорил, что она тронулась умом, помните? Болезнь Альцгеймера. Ральф с умом вложил деньги и сделал ее богатой, и их дети видели, что она отправилась в хорошее место, когда больше не могла жить дома. Мы с Рут ходили навещать ее до того, как у нее случился сердечный приступ в аэропорту Денвера. Я ненадолго ходил к Труди один и после этого, потому что мне было одиноко и грустно, и хотелось вспомнить старые дни. Но вид Труди такой, какой она стала, глядящей в окно мимо меня, с дрожащей нижней губой, со стекающей из уголка рта прозрачной слюной, только делал хуже. Как будто вернуться в родной город и увидеть, что дом, в котором ты вырос, выставлен на продажу.

Я поцеловал ее в уголок рта, прежде чем уйти, но ничего не произошло. Чуда не может быть без чудотворца, а мои чудесные дни остались позади. За исключением поздних вечеров, когда мне не спится. Тогда я спускаюсь вниз и смотрю почти любой фильм, какой захочу. Даже порно. У меня,  знаете ли, спутниковая тарелка, иногда я называю ее Всемирным Кинотеатром. Могу посмотреть даже «Пиратов», если подпишусь на пакет MLB*. Но сейчас я живу на пенсию, и чтобы ее хватало, всегда слежу за расходами. И про «пиратов» могу почитать в интернете. А чудес мне хватает и в фильмах.

Перевод – Игорь Поминов аka JIоvец sноv (печатается с разрешения автора перевода)
ipominov@yandex.ru

_______________________

*MLB (Major League Baseball)– спутниковый канал, посвященный бейсболу.

Ссылки по теме:

- Стивен Кинг: “После заката” – вступление
- Путешествие к Богу Стивена Кинга
- Названы победители Премии Брэма Стокера’2009 (Bram Stoker Awards’2009)
- Just After Sunset – новый сборник рассказов Стивена Кинга

© БИБЛИОТЕКА УЖАСОВ
E-mail: Libra

Рубрики: Stephen King, Книжные новинки

• Оставьте комментарий
   
• Обсудить на форуме

В тему

• Трейлер фильма «Пятница 13″
• «Новолуние»: первые европейские премьеры
• С наступающим НЕужасным Годом!!
• Пострадавший в ДТП Морган Фримен перенес сложную операцию
• Экранизация «Вия» теперь в руках Mail.ru